Мост через реку. Часть 6
Внутри фургона пахло химией и сыростью — резким, въедливым запахом, от которого защипало в носу. Вера опустилась на узкую скамью у стены, старушка села рядом. Остальное пространство кузова было занято коврами. Они висели на подвесах вдоль бортов — тяжёлые, серо-чёрные, с коротким синтетическим ворсом, точно такие же лежат при входе в каждое учреждение, в каждый магазин, в каждую больницу города. Вера всегда удивлялась: вечером ковёр был ещё грязный, чавкающий влагой от сотен ног, а утром — чистый, сухой, будто новый. Теперь она знала, куда исчезают грязные и откуда берутся чистые.
На полу, прямо у ног, ворохом лежали использованные ковры. Вода стекала с них и при каждом повороте фургона перекатывалась от борта к борту, обдавая ноги мелкими брызгами.
Старушка повернулась к Вере. В тусклом свете её лицо казалось спокойным, даже умиротворённым.
— Меня зовут Галина, — сказала она негромко. — Спасибо, что пришли. И простите за такой... необычный способ знакомства.
Вера молчала, разглядывая свою спутницу. Галина выглядела лет на семьдесят, может, чуть больше. Обычная пенсионерка, каких много в городе, — если бы не глаза. В глазах была твёрдость, какой Вера не ожидала увидеть.
— Я также хочу извиниться за вчерашнее, — продолжала Галина. — За то, что случилось в шестом районе. За ту женщину, которая кричала. За толпу.
Вера вздрогнула.
— Откуда вы...
— Я была там, — перебила Галина. — Я видела, как вы вошли в тот дом. Как вышли. Я пыталась их отговорить, Вера. Честно.
— Отговорить? — голос Веры дрогнул. — От чего?
— От того, что случилось потом. — Галина вздохнула. — Когда, Марта, та женщина закричала «убили», я пыталась объяснить им, что Лиду уже нельзя было спасти. Что вы сделали единственное, что могли, — убрали боль. Но они... они не слушали. Они услышали сирену, увидели, как вы убегаете, и сработал инстинкт. Злость. Бессилие.
— Кем она была? — спросила Вера.
— Лидия Петровна. Хорошая была женщина, — Галина покачала головой. — Трое детей. Муж погиб на стройке десять лет назад — сорвался с лесов. Она одна их тянула. А сердце не выдержало. Давно болела, просто не жаловалась.
Вера отвернулась к стене. В груди боролись два чувства. Жалость к этой незнакомой Лиде, к её детям, к этим людям в грязном районе — и раздражение, почти злость на Галину. Почему они не отстанут? Почему снова лезут в её жизнь?
— Зачем вы мне это говорите? — спросила Вера глухо. — Чего вы от меня хотите?
— Я хочу спросить, знаете ли вы, что с водителем, — мягко сказала Галина. — С тем, который остался в машине.
— С Петром? — Вера повернулась. — В порядке он. В больнице. Вы поэтому меня позвали? Из-за него?
— И поэтому тоже, — Галина кивнула. — Рада слышать, что он жив. Мы переживали.
— Мы? — Вера прищурилась. — Кто это — мы?
Фургон качнулся на повороте, и грязная вода с ковров плеснула на пол, едва не залив ботинки.
— Я задала вопрос, — напомнила Вера. — Кто вы такие? Вы тоже из соцрайона?
Галина усмехнулась уголками губ.
— Нет, Вера. Я гражданка. Бывшая учительница, сейчас на пенсии. За прошлые заслуги мне положена небольшая пенсия и, самое главное, — она сделала паузу, — право жить отдельно. Меня не отправили в дом престарелых.
— В дом ветеранов труда, — машинально поправила Вера официальное название.
— Можно и так назвать, — Галина кивнула. — Хотя все знают, что это такое. Уютные клетки, где тебя кормят, поят, следят за здоровьем и не дают думать. Я предпочла остаться в своей квартире. И использовать свободное время с пользой.
— С какой пользой? — насторожилась Вера.
Галина посмотрела ей прямо в глаза.
— Я хожу в шестой район. И в четвёртый, и в девятый. Учу детей.
— Детей деклассов? — Вера не скрыла удивления. — Но им же дают базовое образование. Чтение, счёт.
— Дают, — согласилась Галина. — Минимум, чтобы могли прочитать номер дома и посчитать сдачу на рынке. А я учу их большему. Истории. Литературе. Тому, что не положено по программе. Ищу среди них способных, готовлю к тестированию. Чтобы они могли поступить в нормальную школу, получить профессию, выйти из этого статуса.
Вера смотрела на неё, пытаясь осмыслить услышанное.
— Но это же... — она запнулась. — Это разрешено?
— Нет, — спокойно ответила Галина. — Не разрешено. Но и не запрещено прямым текстом. Есть лазейки. Если ребёнок проходит тестирование, его обязаны принять в школу независимо от происхождения. Формально. Другое дело, что без подготовки никто не проходит. А подготовить их некому, кроме нас.
— Нас? — снова переспросила Вера. — Сколько вас?
— Немного, — Галина вздохнула. — Но достаточно, чтобы что-то менять. Бывшие учителя, как я. Несколько юристов — они помогают с документами, когда кто-то из деклассов пытается восстановить статус. Пара чиновников из городских служб, которые закрывают глаза на наши хождения в районы. Сотрудники магазинов и складов, которые передают списанные продукты, одежду, лекарства. И, конечно, водители этой службы. — она постучала по стене. — Сервис сменных ковров. Без них мы бы не могли ничего.
Вера вспомнила логотип на борту — разделённый на четыре части квадрат. И вдруг её осенило.
— Тот символ, — выдохнула она. — Квадрат с крестом. Его же рисуют на стенах. Экстремисты. Это ваш?
— Нет, — твёрдо сказала Галина. — Это не наш. Это дети. Подростки, которые играют в подполье и сопротивление. Им кажется, что они борются. А на деле только вредят.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— Понимаете, Вера, для молодых деклассов, которые родились и выросли в районах, вся наша помощь часто кажется недостаточной. Им хочется геройства, хочется ударить по системе, чтобы она зашаталась. Они выбегают ночью в город, малюют эти квадраты на стенах учреждений, бьют камеры. Для них это подвиг. А для нас — проблемы. Полиция звереет, контроль усиливается, тех же юристов начинают проверять. Мы пытаемся им объяснить, но... — Галина развела руками. — Подростки есть подростки. Даже в гетто.
— А квадрат? — спросила Вера. — Почему именно он?
— Логотип коврового сервиса? — Галина улыбнулась. — С него всё началось. Деклассов берут на работу в некоторые службы. В том числе ночные, чтобы они не показывались на глаза. У ковровщиков есть доступ в здания города, они могут ездить туда-сюда без лишних вопросов. Отвозят в соцрайоны товары, забирают то, что деклассы делают своими руками — одежду, например, или поделки. Потом это продают на рынках. Это связь, Вера. Единственная ниточка между соцрайонами и остальным миром. Кто-то из подростков увидел в этом символ свободы. Ну и понеслось.
В фургоне повисла тишина, нарушаемая только плеском воды на полу и шумом мотора. Вера переваривала услышанное. Галина не мешала, терпеливо ждала.
— Зачем вы мне всё это рассказываете? — наконец спросила Вера. — Я врач, не учитель, не юрист. Чем я могу помочь?
— Вы уже помогли, — тихо сказала Галина. — Той женщине. Лиде. Вы дали ей уйти без боли. Это дорогого стоит.
— И из-за этого меня чуть не убили, — горько усмехнулась Вера. — И машину разбили. И в Протекторате допрашивали.
— Я знаю, — Галина кивнула. — И мне очень жаль. Но поймите, Вера: те люди не хотели убивать вас лично. Они хотели убить свою боль. Своё бессилие. Вы стали символом всего, чего они лишены. Это не оправдание, но объяснение.
Вера молчала.
— Нам очень не хватает врачей, — продолжила Галина. — В соцрайонах люди умирают от того, что гражданам лечат за день. От обычной простуды, которая переходит в воспаление лёгких. От порезов, которые загнаиваются. От того, что некому объяснить, как сбить температуру ребёнку. Деклассы невежественны, Вера, это правда. Их не воспитывали, не учили. Они не знают, что делать, когда болит. Им нужен кто-то, кто скажет: это опасно, это нет, это можно вылечить дома, а это требует лекарств.
— Но я не могу лечить деклассов, — Вера покачала головой. — Это незаконно. Все лекарства на учёте, каждая ампула, каждая таблетка. Меня сразу вычислят.
— Мы не просим вас лечить, — мягко сказала Галина. — Мы просим вас смотреть. Осматривать людей, можно по видеосвязи, ставить предварительный диагноз, говорить, что нужно купить. У нас есть возможность доставать некоторые лекарства. Не самые дорогие, не самые редкие, но базовые — да. Антибиотики, жаропонижающие, обезболивающие. Но мы не всегда знаем, что именно нужно. В аптечке декласса — водка и бинты, всё. А люди болеют серьёзно.
— Вы хотите, чтобы я работала заочно? — уточнила Вера. — По описанию ставила диагноз?
— Хотя бы так, — Галина кивнула. — Если согласитесь, мы можем организовать встречи. Вы будете просто разговаривать с людьми, смотреть на них. Без уколов, без рецептов. Только советы. А уж лекарства мы найдём.
Вера задумалась. Перед глазами встала та женщина на грязном матрасе, её предсмертный хрип, облегчение в глазах. А потом — толпа, удары по машине, крик «убили!».
— Я не знаю, — сказала она честно. — Это опасно. Для меня, для моей матери. Если узнают в Протекторате...
— Не узнают, — перебила Галина. — Мы не привлекаем внимания. Те, кто с нами, — молчат. Вы будете приходить на остановку, вас будут привозить и увозить. Никаких записей, никаких имён. Только вы и пациенты.
— А если откажусь?
— Это ваше право, — Галина пожала плечами. — Я не уговариваю, Вера. Я предлагаю. Подумайте. Никто не заставит вас силой.
Фургон снова качнулся и остановился. Сзади лязгнула дверь — мужчина в синей спецовке закинул внутрь очередной грязный ковёр, окатив женщин волной спёртого, влажного воздуха, и забрал чистый с подвеса. Дверь захлопнулась, фургон поехал дальше.
Вера молчала долго, глядя на перекатывающуюся по полу воду. Галина терпеливо ждала.
— Я не обещаю, — сказала она наконец. — Я подумаю.
— Конечно, — Галина кивнула. — Если решитесь — приходите. На эту же остановку. Если нет — мы поймём.
Фургон остановился в очередной раз, и дверь открылась — снова та же остановка на улице Янтарина, яркие фонари, пустой бульвар.
— Выходите, Вера, — сказала Галина. — И спасибо, что выслушали.
Вера шагнула наружу, на холодный ночной воздух. Дверь за спиной закрылась, фургон мягко тронулся и скрылся за поворотом.
Часы показывали почти полночь. До дома было минут тридцать пешком — быстрее, чем ждать редкий ночной робобус. Вера пошла по бульвару под качающимися на ветру пирамидами чёрных елей.
Мысли путались. Галина, Лида, Пётр, Александр, квадрат с крестом, ковры, дети, лекарства... И её собственная жизнь, размеренная, понятная, с регламентами и нормативами, которая вдруг дала трещину.
Она дошла до подъезда, поднялась на лифте, тихо вошла в квартиру. Мать спала, на кухне горел ночник и стояла тарелка с ужином под плёнкой. Вера села за стол. "Подумаю" — сказала она себе. Просто подумаю. Но где-то глубоко внутри уже знала, что вернётся.
