В соответствии с законодательством...

Серая стопка бумаги аккуратно легла на стол. Идеально прямоугольная, вот только верхний листок портил контур бумажной башни. Инспектор Лер выровнял торчащий угол – тот выскочил с другой стороны. Подвигал листок несколько раз – всё равно торчит. Закрыл глаза, посчитал до восьми и снова посмотрел на стопку. Кончик листка упрямо топорщился в сторону. Щелчок ножниц в некоторой степени исправил ситуацию: угла не стало вовсе. Инспектор смахнул крошечный обрезок под стол и удовлетворённо взглянул на листы. Стопка была идеальной.

Семьдесят три квитанции, семьдесят три жителя, включая инспектора. Теперь нужно их зарегистрировать.

«Винс Тропп. Украл пачку масла. Магазин мистера Уитенса, третья полка, справа».

Инспектор переписал в журнал все до последней буквы.

«Мадси Флик. Плюхнула...»

Нет, тут очки нужны. Старая Мад пишет, как курица лапой. Так, ага.

«Плюнула из окна на голову Пиппи».

Нда, Мад, измельчала ты. Не то что раньше. Инспектор снял со стопки третью квитанцию.

«Ник Ступ. Подкараулил вечером Лену Свон с целью изнасилования».

С целью... Понятнее надо писать, совершил или не совершил, а то что это за недосказанность.

Возле третьей записи в графе «Примечания» инспектор дописал: «Провести разъяснительную работу».

Четвертая, пятая, восьмая, пятнадцатая...

Солнце успело обойти все углы кабинета, нашло в них по очереди паутину, ржавое пятно на обоях, отодранный кусок штукатурки на потолке и уныло покинуло юдоль скучной рутины, так и не услышав удивленный вскрик инспектора и не осветив седую бровь, поползшую вверх.

–- Это что ещё за ёшки-недостаёшки?

Семьдесят второй листочек оказался последним.

Инспектор пересчитал квитанции. Семьдесят две.

Себя забыл записать? Нет, вот оно: «Незаконное задержание… Принуждение к даче показаний…»

Он лично раздал квитанции каждому жителю первого числа. Сегодня тридцатое, все должны уже отчитаться. Можно было бы подумать на пятимесячного Бобо, но нет, номер сорок три: «Ущипнул сестру, порвал соседскую почту». Не сам Бобо написал, конечно, а Кларисса, его мать, номер сорок четыре. У нее, как всегда, самый большой список: «Отшлепала Бобо… сильно поссорилась с отцом Бобо, очень сильно… проспала кормёжку Бобо… забыла Бобо на парковке…» Инспектор всегда подозревал, что у недавно родивших матерей большой преступный потенциал. Тем более у матерей-одиночек.

Так кто же всё-таки не опустил квитанцию в Ящик ежемесячной городской преступности?

Инспектор потряс ящик, заглянул внутрь – вдруг прилипла к стенке? Но ящик был пуст. Может, кто-то уехал, а Леру не доложили? Или того хуже – кто-то не совершил ни одного преступления за месяц. Это была бы катастрофа. Инспектор никогда не имел дело с нарушителями закона. О плохом думать не хотелось.

Пришлось поименно сверять со списком за прошлый месяц. И теперь инспектор Лер, обнаружив нарушителя, откинулся на стуле и безостановочно твердил: «Не может быть, ёшки-бомбёжки! Не может быть!» Но на деле из обширного брюха вырывались только свист и хрипы.

До особняка мэра идти недолго. Единственный в городе двухэтажный дом соседствовал с единственной в городе многоэтажкой, первый этаж которой занимали почта, магазин, аптека, банк, кафе, бар, полицейское управление и ещё штук пять заведений, включая больницу на две койки.

Но идти быстро Леру не позволяли хромота и тяжелые мысли, поэтому, когда он добрался до особняка, уже стемнело. Беспокоить уважаемого человека и тем более обвинять его в нарушении единственного в городе закона «О необходимости совершения и публичной огласке преступных деяний» инспектору мучительно не хотелось. Хотелось ограничиться записью в своей квитанции: «Халатные действия по отношению к выполнению…». С другой стороны, нигде не было прописано, можно ли несовершение закона о совершении преступлений счесть преступлением и со спокойным сердцем повернуть обратно.

– Ёшки-вошки, – пробормотал Лер и нажал на звонок.

Дверь не открыли ни сразу, ни через пять минут, ни через десять. Лер потоптался, позвонил еще раза три и на всякий случай постучал. Дверь скрипнула и приоткрылась, явным образом приглашая инспектора войти.

Инспектор послушно внял предложению. Он собирался вежливо спросить у мэра, не забыл ли тот опустить квитанцию в ящик, заодно попросить попить ледяной воды или, на крайний случай, виски. Но виски пришлось налить самому.

Лер опрокинул в себя стакан, впервые оценив разницу между дешевым пойлом и мэрским элитным алкоголем. Крякнул, налил еще и впервые с грустью задумался о пенсии. До неё оставалось два месяца. Очень, очень долго!

Казалось, мэр спал. Прямо в центре холла на ковре молочного цвета. И только красный несимметричный узор, расползшийся из-под тела уважаемого человека, подсказывал инспектору, что сон этот вечен, как вечен вопрос, что же теперь ему, инспектору, делать.

Списать на смерть по неосторожности или самоубийство явно не получится – нож торчал из спины. Да и с убийствами Лер никогда не сталкивался.

Он прикидывал варианты, которые запишет себе в квитанцию. Сокрытие следов преступления! А как их сокрыть? Физические упражнения в виде перетаскивания и тайного захоронения мертвых мэров инспектору не по плечу – самого удар хватит. Или можно просто уйти, вроде как его здесь никогда не было. Пусть кто-то другой найдет мэра. Пожалуй, так будет лучше. Но если он напишет об этом в квитанции, все равно все узнают – результаты преступного ежемесячника торжественно оглашаются на всеобщем собрании. А если не напишет, то сам нарушит закон.

– Ёшки-мокрёшки!

Почему он сразу об этом не подумал? Ни в одной квитанции не было написано об убийстве мэра, значит… Значит, он может присвоить это преступление себе! Вот это будет новость: «Инспектор-убийца»! В газете впервые напечатают его фото на первой полосе. Проводят на пенсию с почетом и ещё лет двадцать будут об этом говорить!

Инспектор вытер вспотевшие ладони о штаны: слишком влажные руки – риск, что отпечатки смажутся. Стараясь не наступить на красное, потянулся к рукоятке ножа.

- Я всё вижу! Вижу! Всё вижу!

Лер чуть не свалился соседом к мэру. Цветастое пятно заметалось по холлу, зависло над полуживой человеческой инсталляцией и резко спикировало на спинку кресла.

- Вижу! Билли! Билли! Убили Билли! Рыжий. Рыжий убил! Нож! Рыжий! Вижу! Билли убили!

Адская птица горланила что-то ещё в спину почти убегающему инспектору. Её скрипящий голос отдавался болью в голове, даже когда Лер, переваливаясь и едва дыша, упал на кровать у себя в квартире. Мысли кружились, не давая себя поймать. Сон пришёл к инспектору только под самое утро. А в семь затрезвонил будильник.

Опоздание на работу Лер записал в квитанцию без обычного для себя энтузиазма. Заснуть снова он не смог и валялся в постели часа три, обдумывая случившееся.

Жизнь Лера подчинялась правилам, которые организовывали все существование их небольшого городка. Каждый должен запятнать себя преступлением и сообщить об этом через инспектора. Так все могли быть уверены, что любой другой не лучше их. Недостаточно постарался? На это есть он, инспектор Кил Лер. Он проведет разъяснительную беседу и в следующий раз среди жителей не будет того, кто «праведнее». Это слово давно уже было признано ругательным, и все же нет-нет, но кого-то приходилось так называть.

И вот теперь в городе произошло прекрасное событие – самое страшное преступление! – а совершившего его – нет. Точнее, убийца наверняка есть, но кто он – всезнающий инспектор не знал. Впервые в жизни ему нужно было открывать Дело.

Придя в контору, Лер достал свод инструкций и пролистал запылившиеся страницы. Убийству отводилась целая глава.

Итак, первое – осмотр места происшествия. Еще раз идти в особняк Лер не хотел, по крайней мере сегодня. Тело, точнее, труп, коим являлся сейчас, согласно сухому языку инструкции, ранее уважаемый человек, Лер уже видел. Место преступления – тоже. Следы преступления? Что ж, главное, что инспектор был аккуратен с красным пятном и не оставил своих. Опрос очевидца Лер посчитал проведенным. С его слов убийца, некто рыжий Билли, убил мэра ножом. И очевидец это видел своими глазами.

Инспектор задумался, можно ли птицу переквалифицировать из очевидцев в свидетели. Суд – дело серьезное и официальное. У свидетеля должны быть документы, подтверждающие его личность, а есть ли документы у птицы, инспектор не знал. И как вызвать свидетеля повесткой в суд, когда даже имени его никто не знает? Пусть пока побудет очевидцем.

Далее, работа с подозреваемым. Тут Леру пришлось напрячь незаурядный интеллект, который и стал причиной назначения его на должность инспектора. Билли жил на седьмом этаже и служил почтальоном. Спускался утром на почту, забирал письма с посылками и поднимался домой, по пути разнося всё адресатам. Но Билли – блондин. А единственный рыжий в городе – малыш Бобо. Инспектор представил, как Бобо доползает до особняка, поднимается на ножки и тянется ручкой к звонку. Мэр открывает дверь, Бобо заползает, мэр ложится на ковер, Бобо берет нож и вонзает его в спину мэра. Пожалуй, сил у Бобо на это не хватило бы, но следственный эксперимент провести не помешает.

Инспектор с тоской посмотрел на два листа инструкции, посвященные тонкостям этого мероприятия. Впрочем, Билли тоже нужно допросить. Вдруг он надел рыжий парик, чтобы обмануть очевидца.

Господи, столько всего произошло, а пенсия приблизилась только на несколько часов. Почему он? За что это всё Леру?

Начать раскрытие дела инспектор решил с допроса подозреваемого Билли. В свое время строителям пришлось, в соответствии с законодательством, сэкономить на материалах, и теперь в многоэтажке не было лифта. Ухая не то филином, не то паровозом, Лер поднялся на последний этаж.

– Кто там?

– Открывай, Билли! – представляя, как с ноги выбивает дверь у преступника, прохрипел Лер.

– Кил, а чего не на работе? Может, пропустим в баре по стаканчику? Я как раз собирался. Хотя, тебе бы к Лие, таблеточки выписать. Нехорошо выглядишь. – Улыбающееся лицо Билли, возникшее в дверном проеме, показалось инспектору подозрительным. Зубы заговаривает. Еще и угрожает.

– Ты тово, говори давай, где был вчера с… эээ… – Дальше надо было назвать время, в которое произошло убийство. – Вчера, в общем.

Инспектор протиснулся всем своим весом в квартиру Билли, отодвинув того на пару шагов.

– Так я же, ну, почта же, – растерялся Билли. Приглашать гостя внутрь он явно не собирался.

– Почта… – Лер подвис, досадуя на то, что не до конца прочитал станицу про допросы. – Ну а потом?

– Потом, сам знаешь, пока по хозяйству, то-сё, телевизор посмотрел.

Дальше пришлось всё-таки смотреть в инструкцию.

– А свидетели?

– Это что такое?

– Ёшки-тупёшки! Ну, очевидцы, – вспомнив птицу, продолжал допрашивать Лер. – Кто может подтвердить, что ты то-сё по хозяйству и телевизор смотрел?

Из дверей начали выглядывать соседи.

– Вот! Скажи ему, Кил, пусть телик потише делает. Спать днем мешает.

Лер уцепился за новую информацию и заодно, пользуясь тем, что Билли дал слабину под соседским напором, вдвинулся к нему еще на метр.

– Вчера тоже телевизор, тово, мешал?

– А как же!

– Вчера матч международный был, «Бандюки» против «Мазуриков» играли. Между прочим, «Бандюки» победили! – обиделся Билли. По его разумению, футбол должен был любить весь город.

– Ну так и шел бы праздновать вниз. Ты ж потом «Матерным частушкам» до вечера подпевал! – возмущались за спиной.

Инспектор прикрыл за собой дверь, приглушив соседские вопли. И так понятно, что Билли – не его клиент. Кровь была свежая, значит, любитель телевизора вряд ли мог оторваться от матча или музыкального конкурса. Зато взгляд Лера упал на кое-что интересное. Среди почтовых конвертов, валявшихся в прихожей на тумбочке, он приметил точно такие же, в которых обычно ему присылали взятки. И цвет тот же, и двоечка – номер квартиры. Его квартиры. Он специально покупал такие, с нарисованной денежкой, и раздавал всем вместе с квитанциями.

– А это… что еще такое? – выудил он штук восемь.

– Т…т… ты не так понял, – словно уменьшился Билли. – Я на матч спешил. Не донес. Ты ж понимаешь, «Бандюки» играли, ну?

– И вчера играли? – глядя на штемпели, проревел Лер. – И пять дней назад тоже? Чтоб в квитанции все прописал, ёшки-ворёшки, до единого конверта!

«Ишь, ворюга, такой ухватистый, а скромный. Постеснялся доложить. Но убийца – не он».

Так думал Лер, похлопывая по пухлому карману. Он спустился на пятый, к Бобо. Открыла Кларисса, и чуть не упала, увидев инспектора. Наверное, споткнулась. Под ее ногами рыжий мальчишка пускал слюни и пытался цапнуть за хвост кота. Нет, пожалуй, такая маленькая ручка не сможет как следует удержать нож. Даже хвост ему не даётся. Да и если Бобо встанет в полный рост, вряд ли дотянется до звонка: инспектор проверил, присев на корточки – точно не он.

– Ну чего ты ревёшь, Кларисса? – Инспектор взъерошил волосёнки Бобо, выказывая расположение к мелкому. – Мальчишка здоров? Ест хорошо?

Кларисса молча кивнула.

– Вот и ёшки-поварёшки. Когда на работу выходишь?

– П… полгода ещё, – смаргивая слёзы, прошептала она.

– Да не реви ты, полгода так полгода, я не за этим пришел. Не уволит тебя Лия, всё равно пока никто не болеет.

Кларисса затрясла головой, соглашаясь, и всхлипнула. Она работала медсестрой и с Лией, грузной тёткой-ветеринаром, по стечению обстоятельств бывшей в городе единственным доктором и главврачом больницы, никак не могла найти общий язык. Если уж совсем по-чесноку, Лия давно уволила Клариссу, вписав в квитанцию «неправомерные действия работодателя к сотруднику». Три раза за три месяца за неявку на работу, несмотря на декретный отпуск. Просто Лер все три раза забыл переписать эту строчку в журнал. С кем не бывает. А без этого увольнение не считалось действительным.

Инспектор убедился, что все ножи на кухне вне доступа Бобо, и попрощался с Клариссой. Дети – это, скорее всего, счастье, но как-то нехорошо на Клариссу повлияло материнство. Осунувшаяся она какая-то. Что ж за сволочь, интересно, ее обрюхатила? Хорошо, что у Лера и его покойной жены так и не случилось детей. Хлопотное это дело.

Инспектор еще раз перелистал инструкцию. Внутри него что-то скрипнуло от безнадежности. Очевидец явно соврал. Может, сделать его все-таки свидетелем? Вызвать в суд, как положено, допросить по всей строгости…

Между инспектором и пенсией, казалось, пролегла бесконечность. Тяжело вздохнув, Лер направился в особняк.

Внутри уже появился неприятный запах. Надо будет кого-нибудь отрядить прибраться тут. Да и похоронить уважаемого человека по-человечески уже нужно. Только доделает сейчас кое-что…

Лер полистал инструкцию еще раз. И прямо в ней, на странице «Осмотр места преступления», начал писать на свободном от текста месте: «Мэр, 5,5 футов лежачего роста, одет в халат, в одном тапке, в спине нож…» Инспектор рассмотрел нож со всех сторон. Обычный, кухонный. У Клариссы, вон, целый набор с такими ручками.

С кончика носа сорвалась капля пота и упала на бумагу. Господи, ну когда же этот день закончится? Инспектор уже почти согласился запротоколировать преступление без преступника. Пусть всё остается как есть, никто из его предшественников еще не раскрывал убийство. Он-то чем хуже других?

«На голове, за ухом, родинка…»

Описывать труп оказалось скучно. Вот живого человека – другое дело. Он может подмигивать глазом, щериться отсутствующим зубом при разговоре, прихрамывать, говорить в нос или щелкать пальцами. А тут… Ну лежит. Ну кровь натекла. Мёртвое описание мёртвого человека.

Солнце изменило положение и начало светить убитому прямо на лысину с пробивающейся щетиной волос. Голова мэра стала словно окруженной золотым ореолом – это лучи запутались в светлых коротких волосинках. Даже не светлых, а каких-то красноватых. Точно!

«Волосы рыжие, бритые 2-3 дня назад…»

А ведь никто никогда не задумывается, какого цвета волосы у лысого. Стало быть, в городе два рыжих! Вот тебе и очевидец! Где он, кстати?

Адская птица сидела на облезлой ветке полузасохшего растения, торчавшего из кадки, и выглядела примерно так же – квёлой и облезлой. Инспектор ткнул в ярко-красную грудь пальцем. Птица приоткрыла глаз и поперхнулась рыжим Билли. Лер отложил инструкцию, снял с дивана плед и накинул на птицу. Сграбастал сверток в медвежьи инспекторские объятия и покинул особняк.

Весь вечер он не выходил из кабинета, то расхаживая от стены к стене, то садясь в кресло, то смотря в окно и изредка удивленно повторяя: «Вот тебе и ёшки-скандалёшки».

В углу, в накрытой пледом клетке потихоньку возилась, щелкая семечки, адская птица. Из очевидца её переквалифицировали в свидетели: угрозами и высококачественным (как обещал бакалейщик) кормом Лер выбил из неё имя – Дур-рак. Для суда этого хватило бы. Но суд вряд ли состоится.

По соседству, в особняке, суетились горожане, наводя порядок.

Похороны мэра Вильяма Коуэна назначили на завтра. Город гудел, обсуждая неслыханное событие, похоронное меню и инспектора, блистательно раскрывшего загадочное убийство. Бакалейщик по секрету шепнул Билли-почтальону, тот – Лене Свон. А уж то, что известно Лене – знают все. И эти все теперь смаковали, разбирали на части и вновь собирали незнакомое, и оттого волнующее сочетание – Заезжий гастролер. Так, во всяком случае, было написано в квитанции, которую инспектор случайно уронил на прилавок, когда расплачивался за корм. Все преступления должны быть учтены, у каждого из них должно быть имя. Заезжий гастролер – подходящее имя для такого случая.

В своей новой квитанции за начавшийся месяц Лер убористо вывел: «Скрыл имя настоящего убийцы». Долго рассматривал круглые буквы, размышляя о природе преступления и о необходимости признания в нем; о законах, и тех, кто их пишет; о постоянной боли в ноге и о том, что, несмотря ни на что, завтра опять будет новый день.

Лер смял серую бумажку и выкинул в мусорную корзину. К черту закон, ёшки-неотложки.

До пенсии оставался всего месяц и двадцать девять дней.