Тагра. Опасные берега. Глава 2. Третий свет

Дима попытался спустить шлюпку через семь минут после того, как перестал нас узнавать.

Красная рукоять лебёдки двигалась медленно. Шлюпка вздрагивала на креплениях и опускалась к воде. Дима работал обеими руками, то и дело оглядываясь на лестницу. Рюкзак был надет, лямки затянуты до предела.

– Ты далеко?

Он рванулся, ударился плечом о борт и закрутил рукоять быстрее.

Я схватил его за лямку.

Дима закричал.

Он сбросил рюкзак с плеча, прижал к груди и отступил к ограждению. Маленький волчонок. В руке появился складной нож.

– Не трогайте мои вещи!

– Дим, убери.

– Вы не имеете права.

Всего несколько минут назад мне пришлось тащить его от борта. Белый свет прошёл по палубе, и Дима шагнул к ограждению, глядя на маяк. Я успел схватить его сзади. Когда краски вернулись, он лежал на досках, а неизвестный мужчина прижимал его плечом к полу.

Этим мужчиной был я.

Для Димы всё выглядело именно так. Последнее, что он помнил, осталось в московском детском доме: Алла сидела возле окна и читала книгу, остальные дети шумели. Потом наступил провал. Он очнулся посреди моря в руках чужого человека.

– Ты чуть не упал за борт, – сказал я.

– Где я?

– На корабле.

– Я вижу! Как я сюда попал?

– Мы приплыли вместе.

– Я вас не знаю.

– Меня зовут Тим.

– Мне всё равно, как вас зовут.

Нож дрожал в детской руке.

За его спиной лежало неподвижное море. На чёрном мысу стоял белый маяк. Остатки города давно осыпались, деревья пригнуло к земле, камни потемнели, но стены маяка сохраняли цвет свежего мела. Ни трещин, ни следов дождя, ни тёмных полос под окнами.

Он не отбрасывал тени.

Узкое окно в верхней части медленно поворачивалось к кораблю.

Алла выбежала на палубу и остановилась рядом со мной.

Дима посмотрел на неё. Нож немного опустился.

– Вы...

– Да, – быстро сказала она. – Это я.

– Вы приходили к нам читать.

– Ты меня помнишь?

– Возле окна. Остальные шумели.

– А ты?

– Я слушал.

Алла сделала шаг.

Дима снова поднял нож.

– Не подходите.

– Дима, Тим тебя не тронет.

Он посмотрел на неё с растерянностью.

– Так вы с ним?

– Мы живём вместе.

– Где?

– В Тагре.

– Я не знаю никакой Тагры.

– Это наш дом.

– Чей?

Алла не ответила сразу.

– Твой, мой и Тима.

Дима перевёл взгляд на меня.

– Он сказал, что мой отец.

– Так и есть.

– У меня нет отца.

– Теперь есть.

– А вы кто?

Она провела ладонью по волосам. Пальцы дрожали.

– Твоя мама.

Лицо Димы изменилось.

До этой секунды он надеялся, что знакомая женщина поможет. Теперь понял: она заодно с человеком, который держал его на палубе.

– Нет. Вы просто читали нам книги.

– Потом ты ушёл с нами.

– Я никуда не уходил.

– Ушёл.

– Почему я этого не помню?

Алла не нашла ответа.

Я должен был радоваться. Маяк оставил хотя бы одну нитку. Дима помнил Аллу. Маленькую часть её прежней жизни, существовавшую до Тагры и до меня.

Вместо радости пришла ревность, мгновенная и постыдная. Мой сын видел перед собой знакомого человека и чужого мужчину. От меня не осталось ничего.

– Не подходите! – крикнул Дима.

Он снова взялся за лебёдку. Шлюпка накренилась.

Я шагнул вперёд.

– Тим, стой, – сказала Алла.

– Он возле борта.

– Я вижу.

– Шлюпка опускается.

– Это тоже вижу.

– Тогда сделай что-нибудь.

Дима дёрнул рукоять. Крепление лязгнуло.

Пришлось броситься.

Он махнул ножом. Лезвие прошло возле ладони. Я схватил его за запястье, Алла перехватила рукоять лебёдки. Дима бился молча, отчаянно, всем телом защищая рюкзак и возможность уйти от нас.

В этот момент я понял: он не сошёл с ума. Для него безумцами были мы.

Капитан подошёл со стороны кормы. Невысокий, сухой, с аккуратно подстриженной седой бородой. Тёмная куртка сидела без единой складки. Только верхнюю медную пуговицу он постоянно тёр большим пальцем.

– Нож, – сказал капитан и протянул руку.

– Нет.

– Тогда шлюпка останется на месте.

Дима посмотрел на маяк, потом на Аллу.

– Они меня похитили!

– Нет, – сказал капитан.

– Откуда вы знаете?

– Я был рядом.

– Я вас тоже не знаю.

– Это взаимно. Нож.

Капитан не убирал протянутую руку.

После короткого колебания Дима сложил лезвие и отдал. Видимо, куртка с медными пуговицами производила достаточно официальное впечатление.

– На мостик, – сказал капитан. – До следующего света нужно решить, что делать.

– Я с ним не пойду.

Дима показал на меня.

– Он пойдёт сзади.

Дима двинулся рядом с Аллой. Она держалась чуть в стороне, стараясь не напугать. Рука несколько раз поднималась, пытаясь коснуться его плеча, и снова опускалась.

Я шёл следом.

Оказывается, можно ревновать сына к собственной жене и одновременно благодарить судьбу за то, что он помнит хотя бы её. Ощущение было настолько глупым, что в другое время я обязательно пошутил бы.

Другое время осталось по ту сторону белого света маяка.

На мостике лежала старая лоция. Рядом с ней капитан развернул карту. Три карандашные дуги начинались в разных местах и заканчивались возле одного мыса.

– Корабль всё время шёл вперёд, – сказал он. – Но берег возвращался.

– Берега не ходят, – ответил Дима.

– Поэтому я ничего вам не говорил.

– Боялись расстроить берег? – все-таки попытался пошутить я. Неудачно.

Капитан бросил на меня короткий взгляд и открыл лоцию на странице с рисунком маяка.

– Об этом месте есть предание.

– Вы в него верите? – спросила Алла.

– Нет.

– Тогда зачем рассказываете?

– У меня закончились объяснения, в которые я верил.

Когда-то возле маяка стоял порт. Небольшой город с пристанью, складами и несколькими улицами на склоне. Корабли заходили туда за водой и припасами. Некоторые оставались.

Сначала пропадали отдельные матросы. Потом целые команды. Люди сходили на берег и уверяли, что родились в городе и никогда не плавали по морю.

После первого сигнала человек, попавший в свет маяка, забывал мелочь: название улицы, недавний разговор, цвет ножа. После второго исчезало что-нибудь важное. После третьего чужой берег становился единственным местом, которое человек считал домом.

Дима посмотрел на сложенный нож в руке капитана.

– Почему третий?

– В предании не объясняется.

– Значит, могли придумать четвёртый.

– Могли.

– А зачем тогда верить?

Капитан посмотрел на него.

– Я и не верю.

– Тогда почему мы здесь?

– Потому что корабль всё время идёт вперёд и третий раз оказывается возле одного мыса.

Дима немного подумал и кивнул. Такой ответ устроил его больше всей легенды.

– Как тебя зовут? – спросил капитан.

Дима ответил.

– Где ты жил?

– В Москве. В детском доме.

Капитан указал на Аллу.

– Кто она?

– Приходила к нам читать книги.

– А он?

Дима посмотрел на меня внимательно.

– Не знаю.

– Никогда не видел?

– Нет.

Я стоял в двух шагах и чувствовал себя человеком, которого вычеркнули из собственной семьи. Алле оставили прежнее место в его жизни. Маленькое, далёкое, но настоящее.

Капитан закрыл лоцию.

– Свет снимает память слоями. Последнее исчезает первым. После следующего сигнала он может забыть и детский дом.

– А потом? – спросил Дима.

– Себя.

Он сильнее затянул лямки рюкзака.

Капитан продолжил рассказ.

Однажды смотритель маяка забыл имя собственного сына. На следующий день перестал узнавать жену. Она закрыла заслонку, перекрыв свет со стороны моря, а потом отвела мужа в фонарную комнату. К утру память вернулась.

– Что она сделала? – спросила Алла.

– Рассказывала ему их жизнь.

– И всё?

Капитан перевернул страницу.

– На этом запись заканчивается.

– А что стало с ней? – спросил Дима.

– Неизвестно.

– Они ушли вместе?

– Здесь ничего об этом нет.

Последние слова капитан произнёс слишком быстро. Мне это не понравилось. Алле тоже. Между её бровей появилась тонкая складка.

– Следующий свет когда? – спросила она.

– Меньше чем через четыре часа.

– Подведите корабль к мысу.

– Ближе полумили не получится. Дальше мелко.

– Спустим шлюпку.

Дима отступил.

– Я останусь здесь.

– Нельзя, – сказала Алла.

– Почему?

Капитан ответил вместо неё:

– Память придётся забирать там, где её отняли.

– Это тоже написано?

– Это единственное, что у нас есть.

Дима переводил взгляд с капитана на белый маяк. Узкое окно медленно проходило над тёмным берегом.

– Я пойду, – сказал он. – Только сам.

– Это как? – спросил я.

– Не будете меня трогать. И вы не станете называть меня сыном.

Он смотрел на меня.

– Хорошо.

Шлюпку спустили через десять минут.

Капитан передал мне небольшой приёмник и сложенный лист бумаги. На нём Алла написала наши имена и одну фразу: «Закрыть заслонку. Вернуть память Диме».

Я добавил: «Не смотреть на свет».

– Почему? – спросил Дима.

– На всякий случай.

– Вы не знаете, что будет.

– Именно поэтому.

Он сел на носу, подальше от меня. Алла взялась за одно весло, я за другое.

Море сопротивлялось слабо. Корабль уменьшался за спиной, маяк рос впереди.

Чем ближе мы подходили, тем меньше в нём оставалось человеческого. Белые стены поднимались прямо из чёрных камней. На них не задерживались сумерки. Узкие окна оставались тёмными, хотя свет внутри продолжал медленно вращаться.

Птиц не было. Волны у берега тоже исчезли. Только вёсла входили в воду с коротким глухим звуком.

Дима долго смотрел на Аллу.

– Вы всегда читали возле окна.

Она перестала грести.

– Помнишь?

– Там было светлее. Остальные шумели, а вы продолжали.

– Ты сидел отдельно.

– Возле шкафа.

– И делал вид, что не слушаешь.

– Я слушал.

Алла улыбнулась. Улыбка сразу дрогнула.

– Потом ты ушёл с нами.

– Этого я не помню.

– Знаю.

Он повернулся ко мне.

– А вы тогда где были?

– В твоей жизни меня ещё не было.

– Когда появились?

Я посмотрел на белый маяк.

– Вот это и собираемся выяснить.

– Удобный ответ.

– Я готовил его всю дорогу.

Дима отвернулся, но через несколько минут пересел чуть ближе.

– Если я правда жил с вами, почему у меня нет ваших фотографий?

– В Тагре плохо с фотографиями, – ответила Алла.

– Ещё удобнее.

– У нас есть твои рисунки.

– Я не рисую.

– Рисуешь карты.

– Какие?

– Всех мест, где побывал. На одной трактир стоит посреди озера.

– Зачем?

– Ты перепутал улицы.

– Значит, карта неправильная.

– По ней мы нашли дорогу.

Он снова посмотрел на меня.

– Что вы знаете обо мне?

Я знал слишком много и не мог предъявить ни одного доказательства.

– Ты ненавидишь, когда за тебя отвечают. Загибаешь уголки книг, хотя Алла ругается. Хранишь в рюкзаке вещи, которые считаешь нужными. Ещё задаёшь вопросы, пока взрослый не признается, что не знает ответа.

– Это всё?

– Нет.

Я мог рассказать про первую ночь в нашем доме. Про высокую температуру. Про страх, который долго жил в его глазах и постепенно ушёл.

– Остальное расскажу в маяке.

– Почему там?

– Надеюсь, ты сможешь проверить.

У самого берега вода стала прозрачной. Под шлюпкой лежали гладкие чёрные камни. Мы вытащили её выше и закрепили верёвкой.

От воды к маяку поднималась узкая тропа. По обеим сторонам темнели остатки домов. Сохранились нижние части стен, каменные ступени, несколько пустых окон.

На берегу было тихо. Даже шаги звучали глухо.

Дима шёл рядом с Аллой. Иногда оглядывался, проверяя, не подхожу ли я слишком близко.

Я видел линию.

Бледная, едва заметная, она начиналась возле его рюкзака и тянулась к маяку. На каждом повороте становилась толще. Остальные направления исчезли. Дорога к шлюпке, кораблю и морю больше не складывалась в моём зрении.

– Обратно путь запоминай, – сказала Алла.

– Не получается.

Она посмотрела на меня.

– Совсем?

– Вижу только маяк.

– Мне это не нравится.

– Мне тоже. Просто ты сказала первой.

Дверь была открыта.

За ней начиналась каменная лестница. Белые стены уходили вверх. На уровне плеч их покрывали выцарапанные имена. Сотни имён, одно поверх другого. Некоторые повторялись по нескольку раз. Другие обрывались на второй или третьей букве.

Я провёл пальцем по глубокой царапине: «Сер...»

Человек начал писать своё имя и не успел закончить.

Дима тоже заметил.

– Почему он остановился?

– Возможно, сломался нож.

– Вы сами в это не верите.

– Нет.

Ступени были вытерты в середине тысячами ног. Ни пыли, ни паутины, ни мелкого мусора в углах. Маяк стоял пустым много лет и оставался чистым.

Дима шёл первым. На каждой площадке останавливался и смотрел вниз.

– Зачем? – спросила Алла.

– Запоминаю дорогу.

– Получается?

– Пока да.

Мне хотелось сказать, что я её уже не вижу. Не стал.

Фонарная комната оказалась круглой. В центре медленно вращалась огромная линза. Свет жил внутри стекла. Никакой лампы не было. Белая нить собиралась в толще линзы, распадалась на пятна, снова сжималась.

Когда я подошёл ближе, в стекле появилось лицо Димы. Совсем маленького, ещё до Тагры. Он сидел возле окна и слушал Аллу.

Линза повернулась.

Возле окна уже никто не сидел.

Алла нашла рычаг заслонки. Он не двигался. Мы навалились вместе. Механизм дрогнул, внутри стен что-то тяжело прокатилось. Белая полоса сузилась и погасла.

Тишина наступила сразу.

Я повернулся к Диме.

– Ну?

– Что?

– Вспомнил?

Он посмотрел на меня без узнавания.

Мне захотелось разбить линзу. Бить, пока от стекла не останется пыли. Я уже сделал шаг, но Алла удержала меня.

– Подожди.

– Чего ещё ждать?

Она показала на старую тетрадь возле стены.

Страницы отсырели и слиплись. На одной сохранилась запись жены прежнего смотрителя маяка:

«Я рассказывала ему о доме. Сначала он не верил. Потом назвал цвет занавесок. Под утро вспомнил сына».

Дальше страница была оборвана.

– Нужно рассказывать, – сказала Алла.

Дима отступил.

– Я не хочу слушать выдумки.

– Тогда проверяй, – ответил я. – Ищи ошибки.

– Я ничего не помню.

Эта простая фраза ударила сильнее, чем нож на палубе.

Нашего дома нет. Его комнаты нет. Нет Димы, который спорит над завтраком, прячет в рюкзак полезный мусор и ждёт нас вечером. Остался мальчик, слушавший Аллу возле окна. До моего появления в его жизни.

Я сел напротив него.

– Когда ты приехал к нам, три дня не разбирал рюкзак.

– Зачем?

– Боялся, что придётся снова уезжать.

– Я вам сказал?

– Нет. Я увидел.

– Может, неправильно.

– На четвёртый день ты положил вещи в шкаф.

Я снова оказался в нашем доме. Дима стоял посреди комнаты со свёрнутой рубашкой в руках. Шкаф был открыт. Он долго смотрел на пустую полку, потом положил рубашку и быстро закрыл дверцу.

Алла прошла по коридору и сделала вид, что ничего не заметила.

Я тогда тоже отвернулся. Боялся показать, насколько для меня важно это простое движение.

– На дверце была царапина, – тихо сказал Дима.

– Косая.

– Возле верхней петли.

Его лицо изменилось. Из настороженного чужого мальчика на секунду выглянул наш Дима.

– Тим?

Он впервые назвал меня по имени.

Я хотел ответить и обнаружил, что комнаты больше нет.

Остался шкаф с косой царапиной. Я не знал, где он стоял и чьи вещи лежали внутри. Попытался вернуть картинку: окно, кровать, рубашка в руках Димы. Каждая деталь рассыпалась прежде, чем я успевал ухватиться.

– Тим, что с тобой? – спросила Алла.

– Ничего.

– Ты плачешь.

Я коснулся лица. Пальцы были мокрыми.

– Я забыл его комнату.

Дима смотрел на меня. В его глазах появилось сочувствие. Оно было почти сыновним, и от этого стало ещё хуже.

– Свет забирает у нас то, что возвращает ему, – сказала Алла.

– Похоже.

– Нужно остановиться.

Я ждал этих слов. Сам боялся произнести.

Дима вспомнил комнату. Мы могли забрать его домой. Показать школу, улицы Тагры, радио Аллы. Начать заново.

Аллу он хотя бы помнил. Женщину с книгой возле окна. Ко мне не вело ни одной старой дороги. Если мы остановимся сейчас, я останусь для него человеком, утверждавшим, что когда-то был отцом.

Возможно, со временем он поверит.

Возможно.

Я ненавидел это слово.

Мы однажды уже забрали из детского дома мальчика, который не верил взрослым. Долго учили, что дверь можно закрывать, вещи оставлять в шкафу, а люди способны уйти утром и вернуться вечером. Теперь предстояло сказать: извини, мы вернули только часть тебя. Остальное оказалось слишком дорого.

– Нет, – сказал я.

– Что нет? – спросила Алла.

– Мы не остановимся.

– Ты понимаешь, чем это кончится?

– Да.

Дима переводил взгляд с неё на меня.

– Я не просил.

– Знаю.

– Тогда не надо.

– Надо.

– Почему?

Я хотел сказать: потому что ты мой сын.

Для него эти слова ничего не значили. Для меня пока значили всё.

– Потому что мы обещали тебя не потерять.

Он выпрямился.

– Пассажир, которого нельзя потерять.

Я засмеялся. Смех вышел коротким и больным.

– Вспомнил.

– Это была моя должность.

– Самая важная на корабле.

– Ты сказал, что завидуешь.

– И сейчас завидую.

Дима улыбнулся.

В следующую секунду я забыл, как мы поднимались на корабль. Исчез причал, море в глазах Аллы, Дима с рюкзаком. Осталась фраза о пассажире, произнесённая неизвестно когда и неизвестно кому.

Я несколько раз повторил про себя его имя.

Дима.

Дима.

Пока имя держалось.

Алла рассказала про радио. Про записки с рисунками, которые он показывал ей во время утренних новостей. Дима вспомнил студию. Алла забыла, кто сидел рядом.

Я рассказал про Дом-девочку. Дима вспомнил школу. У меня исчез день, когда он впервые заговорил о ней.

Мы теряли сына по частям и видели, как он возвращается. В этом была особая жестокость. Маяк позволял убедиться, что плата принята.

В какой-то момент я перестал помнить, почему Дима жил с нами. Потом забыл, когда появился. Его вещи в доме потеряли владельца.

Чувства держались дольше памяти.

Я смотрел на мальчика и боялся за него. Хотел отвести от линзы, прикрыть собой, заставить застегнуть куртку. Отцовство уходило из головы. Тело упрямо продолжало быть отцом.

– Хватит, – сказала Алла.

Её голос дрогнул.

– Ещё немного.

– Я почти его не помню.

– Я тоже.

Последнее воспоминание мы рассказали вместе.

Дима заболел. Ночью поднялась температура. Алла бегала между комнатой и кухней, злилась на лекарства, градусник и меня. Я сидел возле кровати. Под утро уснул на полу, прислонившись к стене.

Когда Дима проснулся, спросил:

– Почему ты не ушёл?

Я ответил:

– Потому что ты наш.

В фонарной комнате он закрыл лицо руками.

– Я помню.

Я ещё видел кровать. Себя на полу. Тонкую руку поверх одеяла.

Потом мальчик стал чужим.

Одно мгновение назад я был готов отдать за него всё. В следующее не понимал, почему сижу перед плачущим подростком в погасшем маяке.

Я вскочил.

– Алла, отойди от него.

Она не послушалась.

– Кто это?

Алла посмотрела на мальчика. Страх в её глазах подсказал ответ.

– Не знаю.

Он медленно убрал руки.

– Вы меня вернули.

– Откуда? – спросил я.

– Домой.

– Ты находишься в маяке.

– Я знаю.

– Кто мы?

Он ответил не сразу:

– Мои родители.

Я почувствовал раздражение. Чужой мальчик пытался навязать нам родство. Под раздражением жило другое чувство. Оно не имело имени и отказывалось уходить.

Дима поднял тетрадь, осторожно разделил две слипшиеся страницы и прочитал конец записи:

«С каждым воспоминанием, которое возвращалось к нему, то же самое исчезало у меня. К утру муж узнал жену. Я не знала человека перед собой».

Он долго сидел неподвижно.

Потом снял рюкзак, достал карандаш и начал писать.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Оставляю себе нужную вещь.

– Какую?

– Причину вам поверить.

Он написал наши имена, сложил лист, убрал во внутренний карман и застегнул молнию.

– Что теперь?

– Верну вас.

Дима подошёл к линзе.

– Первое будет твоё, – сказал он мне.

– Что первое?

– Воспоминание.

– Зачем мне твоё воспоминание?

– Чтобы ты снова стал моим отцом.

– Я никогда им не был.

Он вздрогнул. Потом кивнул.

– Поэтому и нужно.

Дима закрыл глаза.

– Однажды я заболел. Ночью была высокая температура. Алла приносила воду, а ты сидел возле кровати.

Комната вернулась сразу.

Я почувствовал холод пола, боль в спине, страх перед каждым движением градусника. Дима лежал под одеялом, слишком тихий и маленький.

– Утром я спросил, почему ты не ушёл, – продолжал он.

– Потому что ты наш.

Я произнёс это вместе с собой прежним.

Сын вернулся ко мне одним ударом. Не перечнем событий. Страхом той ночи. Невозможностью уйти. Готовностью сидеть на полу столько, сколько потребуется.

Я бросился к Диме.

Он отступил.

– Что случилось?

– Ты помнишь ночь?

– Какую?

– Температуру. Кровать. Меня на полу.

Дима нахмурился.

– Вы только что рассказали.

Он отдал мне воспоминание.

Теперь я помнил его болезнь за двоих, а для него она стала чужой историей.

В белом свете появилась линия от Димы ко мне. Она стала ярче. Вторая, оставшаяся у него, почти исчезла.

Ещё несколько воспоминаний, и он снова посмотрит на нас с ножом в руке.

Я уже видел этот взгляд. Больше не мог допустить его.

– Стой.

– Вы ещё не всё вспомнили.

– И не нужно.

– Тогда маяк победит.

– Он победит, если кто-то снова останется один.

Я укладывал линии достаточно долго, чтобы знать: одна точка не создаёт путь. Она превращается в яму, куда стягивается всё вокруг. Нужны опоры. Хотя бы две. Лучше три.

Нас было трое.

Мы пытались собрать память в одном человеке целиком. Сначала в Диме, потом в нас. Маяк соглашался и каждый раз оставлял двоих пустыми.

Я подумал о нашем доме. О вещах Димы, радио Аллы, школьных картах, Привратнике, людях, знавших нас вместе. Память жила не только в головах. Она оставалась в комнатах, жестах, случайных фразах.

В Тагре я видел: даже у потерянного сохраняется направление.

Нам требовалось начало. Дорогу мы могли пройти сами.

– Оставь себе самое важное воспоминание, – сказал я. – Одно отдай мне. Одно Алле.

– А остальное?

– Будем возвращать дома.

– Получится?

Я посмотрел на белую линзу. Она вращалась и ждала, когда мы снова отдадим ей кого-нибудь целиком.

– Не знаю.

Дима кивнул.

– Хорошо.

– Почему хорошо?

– Потому что маяк наверняка знает. А ты нет. Значит, это твоё решение.

Он сел на пол и обхватил рюкзак руками.

– То, что отдам, я забуду?

Я хотел солгать. Сказать, что дома всё сразу вернётся.

– Скорее всего.

Дима опустил голову.

Я мог только догадываться, какие воспоминания он перебирал. Утреннее радио Аллы, Дом-девочка, весенний праздник, прогулки по Тагре. Обычные дни, которые становятся дорогими перед потерей.

– Тебе я уже отдал ночь, – сказал он.

– Да.

– Она была важная.

– Знаю.

– Расскажешь мне потом?

У меня сжалось горло.

– Столько раз, сколько попросишь.

Дима повернулся к Алле.

– В первый вечер я не закрывал дверь своей комнаты. Боялся, что вы уйдёте, пока я сплю. Ты оставила свет в коридоре.

Алла слушала, не мигая.

– Утром я спросил, зачем он горел. Ты сказала, что забыла выключить.

– Я соврала.

– Я понял.

Свет коснулся её лица.

Алла зажмурилась. Протянула руку в пустоту, нащупывая выключатель, которого здесь не было.

– Маленький ночник, – прошептала она. – Возле лестницы.

– Да.

– Ты лежал поверх одеяла. В одежде.

Дима молчал.

– Ты помнишь? – спросила она.

– Нет.

Алла прижала ладонь ко рту.

Теперь этот вечер принадлежал только ей.

Но у Димы оставался другой свет. Окно детского дома, возле которого Алла читала книги. Далёкая память ещё связывала его с ней. Тонкая нитка, уцелевшая потому, что появилась раньше Тагры.

Белое сияние внутри линзы ослабло. Две линии держались прочно: одна шла ко мне, вторая к Алле. Третья оставалась у Димы.

– Что ты сохранил? – спросил я.

Он ответил не сразу.

– День, когда разобрал рюкзак.

Я попытался вспомнить и не смог.

– Почему его?

– До этого вещи лежали внутри. Я думал, что скоро придётся уезжать. Потом положил их в шкаф.

– Что изменилось?

– Понял, что останусь.

Алла протянула руку.

Дима посмотрел на неё, потом вложил свою ладонь. Линия между ними стала видна даже без света маяка.

Я помнил только ночь болезни. Алла – свет в коридоре. Дима – открытый шкаф и разобранный рюкзак. Три коротких эпизода вместо нескольких месяцев.

Этого было мало для прежней жизни, но для дороги хватило.

За спиной Димы появилась тонкая линия. Она прошла через дверь, спустилась по лестнице, пересекла чёрный берег и ушла в море. Там ждал корабль.

– Видишь путь? – спросила Алла.

– Теперь вижу.

Я взял её за руку.

Дима держался с другой стороны. Он уже не помнил ночь, которую отдал мне, и свет, подаренный Алле. Зато знал, зачем однажды разобрал рюкзак.

Потому что решил остаться.

Мы вышли из фонарной комнаты, унося по одному воспоминанию на троих.

За остальными мы шли домой.