По дороге в...

Гул. Он накрывает ещё на перроне. Сдержанный, словно запертая в бутылке газировка. Недовольство пузырится и лопается где-то внутри, так и не найдя выхода.

Они боятся.

Скомканно прощаются, не глядя друг другу в глаза. Вместо объятий прижимают к груди чемоданы. Вместо поцелуев нервно ищут по карманам билеты. Одни кутаются в пуховые платки и шубы. Другие – нарочито нараспашку: воротники, шинели, души... Прикусив сигарку, усмехаются – а в глазах отчаяние.

Сотню раз таких видел.

Сам был таким.

Когда двадцать лет назад садился в этот дьявольский поезд.

—

– Эй, перестарь! Не кажется ли тебе, что ты перепутал вагоны?

Окрик метил в затылок, но лишь легонько касается левого уха. Даже оборачиваться лень, продолжаю обход.

Вагоны спят. Обшитые полотном времени, обтянутые тоской по утраченному, мирно трясутся, похрапывая в монотонном ритме. Те, кто в них едут – нет. В большинстве своём скупо молчат, погрузившись в себя. Иногда плачут. Иногда сбиваются в кучки, надеясь на что-то. Беседуют, играют в карты, дерутся, с надеждой вглядываются в мутные окна.

За голыми стёклами окон летит ночь. Сквозь неё, гремя бесконечным хвостом, и ползёт с запада на восток наша чёрная мамба, отравляя своим ядом всех и вся, кто подвернётся в пути. Земля вдоль её пути выжжена копотью. Чёрный цвет въелся и мне под кожу.

– Ты не понял? Я к тебе обращаюсь. А ну стой!

Разворачиваюсь, не сбавляя хода, иду обратно. Останавливаюсь лишь, когда до крикуна остаётся не больше дюйма. Ему приходится запрокинуть голову, чтоб глянуть мне в лицо, и лицо моё ему явно не нравится. Что поделать? За два десятка лет в железном брюхе мало кто мог бы похвастаться свежим румянцем. И это у меня ещё нос на месте и глаза не выпадают. У моего предшественника всё было гораздо печальней.

– Есть вопросы?

– Эээ... Н-нет. То есть да. Да! Есть вопрос!

Смелый парень. Не каждый, узрев Проклятого Проводника, решится вести светскую беседу. Насколько позволяют швы, стянувшие лицо, поднимаю брови кверху – «я весь внимание».

– Ко... когда остановка?

– Ближайшая станция осталась в прошлом, – отвечаю честно.

Наблюдать за ним даже интересно: в глазах ещё только-только проявляется понимание, а капли пота уже бегут по лбу обгоняя друг друга. Я бы поставил на левую, но она застревает в неровной кустистой брови. Хех, мне всегда не везло в азартных играх.

– К-к-к-ккк...

Пожалуй, беднягу заело.

Легонько стучу его по спине – он давится, но кеканье всё же превращается в слова:

...к-к-как?

Похоже, я всё-таки переоценил парня – то, что я принял за смелость, оказалось всего-навсего гуляющей в крови пинтой дешёвой алкашки, и сейчас она стремительно улетучивается.

Перевожу взгляд на сидящую у окна компанию: кто-то отводит глаза, кто-то напротив, пялит зенки, будто хочет запомнить. А что запоминать? Яд уже растворил ваши тени, скоро придет черед воспоминаний, а там и до остального доберётся.

Повторяю скучную фразу:

– Поезд следует в никуда, остановок в пути не запланировано.

И разворачиваюсь, чтоб уйти, но что-то цепляет взгляд. Что-то, чего здесь точно быть не должно.

Присматриваюсь.

Так и есть: задвинутый под сиденье саквояж. Казалось бы, что странного? Потёртая кожа, несмываемые пятна грязи на смятом боку... И голова плюшевого зайца, торчащая из полураскрытой молнии.

Вот дерьмо.

—

– И что?

– И всё.

Она сидит передо мной с таким видом, словно весь поезд принадлежит ей, а я за каким-то демоном влез не в своё дело, но она меня простит, ведь что взять с идиота. И от этого мне становится ещё смешнее. И страшнее. Если эти два чувства можно перемешать между собой и выпить одним глотком.

Я повторяю вопрос.

Она стучит тапочком о стену, теребит зайцево ухо, но упорно не сознаётся в том, как оказалась в саквояже. В вагоне. В поезде, набитом мертвецами. Живая.

Дважды дерьмо.

—

Если б существовал какой-то свод правил, я бы изучил его от корки до корки и корку сгрыз, но всё дело в том, что никаких правил нет. Поэтому, что делать с зайцем... с двумя зайцами –большой вопрос. И ложится он на мой горб, не иначе.

Она меня не боится. Занятно.

Уточняю – нет, не боится. Говорит, у мамки на работе и не таких видала. Не спрашиваю, где работает мамаша. Почему-то догадываюсь, но это не то, из-за чего хотелось бы копаться в памяти – слишком уж там... гадко. Ну да, должность проводника кому попало не выдают. Черны твои дела, раз даже два десятка лет не помогли искупить вину. Или два столетия? Почему я вообще считаю за дни те мгновения, когда поезд наполняют новые пассажиры?

Плюшевый заяц прыгает ко мне на колени, напоминая, что в купе проводника я не один.

Владельца саквояжа искать бесполезно – попав в вагон, вещи теряют хозяев и начинают принадлежать сами себе. Искать, пытать? Могу. Догадываюсь, что ещё как могу. Но не хочется оставлять её без присмотра – мало ли что может вытворить такая мелочь. И без того поглядывает на мою коллекцию черепов так, что во мне просыпается нечто, похожее на... Скажем так, не доверяю я этой малявке. Полка под ней вздрагивает как-то... слишком не в ритм. Расползается мохнатой бахромой по краю.

У меня начинает нехорошо покалывать пальцы.

Не к добру.

Наклоняюсь к мелкой.

– Слушай сюда. Тебе тут не место, поэтому предлагаю просто покинуть поезд.

Заяц скачет по стене. Малявка делает вид, будто слишком увлечена игрой, и совсем меня не слушает. До тех пор, пока рамка окна не складывается пополам с хищным лязгом, едва не поймав зайца вместе с держащими его пальцами.

Мой рейтинг тут же взлетает вверх. По крайней мере, она не вырывается, когда, схватив за руку, тащу за собой через бесконечную кишку вагонов.

Поезд нервничает. По стенам то и дело пробегает дрожь. Пассажиры суетятся, всё чаще окликают меня, пытаются схватить за плащ, когда мы проносимся мимо. Или это не пассажиры? Ну да, проход в тамбур открывается только после того, как я выламываю дверную ручку с мясом. Причём, мясо в самом прямом смысле.

Дерьмее некуда.

—

А вот и стоп-кран.

Я висну на рычаге, и пол под ногами недовольно взбрыкивает. Поезд встаёт на дыбы, а вагоны... Вагоны начинают просыпаться.

– Прыгай! – командую я.

Но она нерешительно мнётся, прижимая к себе зайца.

Краем глаза вижу, как за её спиной вытягивается, изгибается дверной пролёт, принимая вид хищной пасти.

– Прыгай же! – рычу.

Рычаг вырывается из рук и заряжает мне неслабый хук в челюсть. В башке звенит и что-то рассыпается. Должно быть остатки разума, потому что в следующий момент я прыгаю вперёд и что есть силы толкаю девчонку в спину.

В свою очередь, моя спина ломается под ударами сверху и снизу. Складывается пополам, и всё что я могу понять – меня начинает жрать поезд.

Запоздало соображаю, что после сна всегда аппетит зверский.

Из вагона доносятся крики. Внутри должно быть тоже началась бойня.

Боли нет.

Да и чему болеть у мертвеца?

Есть только отупение и бегающая в проломленной черепушке мысль: кто теперь будет следить за порядком?

Поезд набирает ход.

Выпавшим глазом наблюдаю, как далеко на путях тает одинокая фигурка. Она становится всё меньше и меньше, пока совсем не исчезает.

Почему-то становится спокойно.

И легко.

Как со стороны я вижу себя, скомканного и не очень целого. Ну и пёс с ним со мной. Знание, что в этот самый миг где-то совсем не здесь, плюшевый заяц падает на пол, и кто-то плачет и кричит, но совсем не так как кричат от боли или горя, делает меня другим.

Мне почти хорошо, хоть от того, что ещё недавно было мной, почти ничего не осталось.

Поезд набирает ход.

Вагоны снова засыпают.

Всё идёт своим чередом.