Любит-не любит

Этим утром оперуполномоченный Александр получил вызов на место происшествия, ещё не успев добраться до рабочего места. Адрес: многоэтажка на окраине города, угловая квартира под номером восемнадцать, седьмой этаж. Александр машинально отметил просторную прихожую, две комнаты слева, одна из которых была проходной, туалет с ванной в коридоре, ведущем в комнаты, и кухню по прямой. На кухне было тело мужчины, примерно тридцати-тридцати пяти лет, среднего телосложения. Он сидел на стуле, голова была запрокинута, изо рта, с распухшим языком землистого цвета, словно из клумбы, торчал одинокий цветок ромашки без единого лепестка, как бы намекая,  что почва была отравлена. На лбу у потерпевшего была небольшая ссадина.

— Он упал, но потом его посадили на стул, — пояснил криминалист, фотографируя небольшое пятно крови на кафеле.

Всё указывало на прерванный трагедией ужин: тарелка борща на столе, опустошенная вечерняя рюмка для аперитива, бутылка водки. В животе у Александра предательски заурчало, напоминая о пропущенном завтраке. Что поделать — природа берёт своё. Даже труп не смущал: годы работы в убойном отделе делают равнодушным к подобным вещам.

— А это что у нас тут? — пробормотал Александр, заметив записку на столе и натягивая латексные перчатки, прежде чем ознакомиться с её содержанием.

— Записка от сожительницы, — сказал криминалист и кивнул головой, приглашая проследовать за собой.

В ванной находилось тело женщины, примерно двадцати-двадцати пяти лет, невысокого роста, худощавого телосложения. Вены были перерезаны вдоль рук, отчего вода приобрела светло-бордовый и даже ржавый цвет. Вдоль бортика ванной, кровавой влажностью, словно клеем, были прилеплены лепестки ромашки. Бритвенное лезвие со следами крови завершало композицию.

Складывалась вполне очевидная картина, для закрепления которой оставалось ознакомиться с предсмертной, так предположил Александр, запиской. Местами она была написана с чрезмерно сильным нажимом, размашистым почерком, несоразмерными, налезающими друг на друга крупными буквами, с беспорядочным наклоном строк, словно их содержимое кричало в агонии. В других частях письма нажим был настолько слаб, что чернила были едва заметны, словно у его автора не было сил даже на то, чтобы просто держать ручку. Казалось, что написанное вот-вот исчезнет, а вместе с ним и писавший. Почерк был мелким и нерешительным, всё пытался скукожиться, чтобы занимать как можно меньше места. Строки, как и душевные силы, неуклонно сползали вниз.

«Не знаю, с чего начать… ничего… просто пустота… уже долго… Помнишь, как мы познакомились? Тогда казалось, что всё будет хорошо, и впереди только светлое… а теперь тогда всё не то…

НУ ЗАЧЕМ? ЗАЧЕМ ТЫ ТАК? ТЕБЕ МАЛО ЛИШИТЬ ВСЕГО?

Тогда мы часто выезжали на природу… ты говорил, что тебе нравится, что во мне есть что-то по-детски наивное, а я гадала на ромашке… любит-не любит… любит-не любит… тогда ты казался идеальным… я думала, что мы и вправду два кусочка единого целого… собираемся как пазл в счастливую семью…  Теперь я тоже гадаю…убить-не убить… умереть-жить… А тебе всегда было мало…

ВСЕГДА! ГОСПОДИ, КАКОЙ ЖЕ Я БЫЛА ДУРОЙ! КАК Я ЭТОГО НЕ ЗАМЕЧАЛА? ТЫ НАСТОЯЩИЙ САДИСТ! ТЫ НЕ МОГ ДОЛГО ПРИТВОРЯТЬСЯ! ВСЁ ТЕБЕ БЫСТРО ПОДАВАЙ: ДАВАЙ БЫСТРЕЙ СЪЕЗЖАТЬСЯ, ЖЕНИТЬСЯ, ДАВАЙ ТЫ УВОЛИШЬСЯ — Я БУДУ СОДЕРЖАТЬ ТЕБЯ, ДАВАЙ Я ТЕБЯ ТАМ ВСТРЕЧУ, ТУТ ВСТРЕЧУ — НИ ШАГУ БЕЗ ТЕБЯ СТУПИТЬ НЕЛЬЗЯ! ТВОИ ПОДРУГИ ТЕБЕ ЗАВИДУЮТ. НЕ ОБЩАЙСЯ С ТОЙ, НЕ ОБЩАЙСЯ С ЭТОЙ. ОНИ ХОТЯТ РАЗРУШИТЬ НАШУ СЕМЬЮ. МЕНЯ ОТ ТЕБЯ ТОШНИТ — ПОДОНОК!

Ну зачем ты так… почему… а мне за что всё это? Ты уже не мог держаться… это была идеальная картина идеальной семьи… Потом, когда смотреть было некому, ты постоянно меня унижал… бил… а я терпела… всё ждала, верила… верила, что это трудности, что это другие виноваты… Ты так извинялся… хотел детей…

НО ЗНАЕШЬ ЧТО? ХРЕН ТЕБЕ! ТЫ ХОТЕЛ НАСЛЕДНИКА? Я ЗАБЕРУ ЕГО У ТЕБЯ! ЗАБЕРУ, КАК ТЫ ЗАБРАЛ МОЮ ЖИЗНЬ! И ТЕБЯ ЗАБЕРУ! ТЫ! ЭТО ТЫ ВО ВСËМ ВИНОВАТ! В СВОЕЙ СМЕРТИ Я ВИНЮ ТОЛЬКО ТЕБЯ!

Ну вот и всё… Я смотрю на тебя и впервые за долгое время не чувствую страха… Я хотела смалодушничать, купить ещё цветок и погадать на себя, но передумала… я не хочу держать на тебя зла… Всё это выйдет. Постепенно… Сначала кровь будет светлая. Уйдут последние силы. Последняя радость… Потом выйдут наружу все тёмные, потаённые обиды. Они будут вытекать чёрной вязью, а я буду смотреть на лепестки ромашки и стараться вспоминать о нас только хорошее…»

— Она ещё и беременна. Кошмар! — сказал внезапно возникший судмедэксперт, читавший письмо через плечо Александра.

Александр невольно задумался о том, какая атмосфера царит в его доме.

— Что ж, пойду опрошу соседей, может, кто-нибудь из них что-нибудь слышал, — сказал он и направился на поиски потенциальных свидетелей.

По дороге оперуполномоченный размышлял:

«Надо бы скорее тут закончить и заскочить за шаурмой. А вечером купить жене цветов, а то я уже и не помню, когда последний раз дарил цветы без повода. Только не ромашки!»