Мобильная связь

Первый мобильный в нашей семье приобрел муж. До этого мы жили без мобильной связи.

С появлением телефона муж стал прохладнее ко мне относиться. Мне так казалось. Телефон стал его любимцем. Он его не выпускал из рук.

Как только появился телефон у меня, номер мужа я обозначила как «Любимый».

— Скажи, милый, как ты меня записал в телефоне?

— Обыкновенно записал.

— Обыкновенно — это как? Не по фамилии же?

— Нет, не по фамилии. Ивановых, знаешь ли, много.

— Ну, я же не совсем Иванова. Я просто к вам примкнула. Может, ты меня под девичьей фамилией записал?

— Для чего?

— Чтобы молодость вспомнить. Ты мне раньше, еще до женитьбы, звонил на домашний и с придыханием говорил: «Привет, Сперанская». У тебя получалось нежно. Я представляла, как ты бегал по улицам, пытаясь раздобыть двушку, чтобы позвонить мне и сказать: «Привет, Сперанская!»

— Мне так надоело искать двушки, что я на тебе женился. А теперь никто так быстро не женится. И так все время на связи.

— От такой связи дети не рождаются, — обиженно проговорила я. — И все-таки, как ты меня обозначил?

— Достала ты.

Вечером, когда муж был в ванной, я ему позвонила. На дисплее его телефона появился череп с перекрещенными костями. А звонивший, то есть я, значился как «Опасность». Я растерялась. Удалила этот звонок из его входящих и своих исходящих.

Через две недели раздумий я заменила в своем телефоне слово «Любимый» на слово «Исполнитель». Мне оно показалось очень емким. Муж исполняет родительский долг, супружеский. Без вдохновения. Нигде не солирует.

*

Я изредка позволяла себе звонить мужу просто так, без дела.

— Да! — коротко бросал муж.

— Привет, милый, звоню просто так.

— Знаю, что просто так. Какие у тебя, неработающей, могут быть дела?

*

Сейчас, когда муж от меня ушел, я продолжаю ему звонить. Муж слушает и молчит.

— Привет, милый! Знаешь, мне надо было остаться Сперанской. С ней ты всегда говорил с придыханием, у тебя горло сводило от нежности. А Иванова... Кто такая Иванова? Она, став твоей женой, перебила хребет Сперанской. А потом произвела на свет еще одну Иванову, маленькую и крикливую. И полюбила ее, эту новую девочку. А ты решил, что теперь нет места в моем сердце на любовь к тебе? Какой же ты дурак, милый! Ты бы хоть раз спросил, как я к тебе отношусь. Я бы ответила: «Люблю! С каждым днем все больше!» Но ты не спрашивал. Ты боялся, что я в ответ задам тот же вопрос. А тебе нечего будет ответить. Ты меня настолько перестал любить, что даже не стал бы утруждать себя ложью. Куда делась твоя любовь? Неужели ей цена была две копейки? Мне больно, что раньше не пыталась говорить с тобой так откровенно, когда ты принимал хоть какое-то участие в беседе.

Я дала отбой. Смахнула слезы. Оглянулась. На пороге комнаты стояла дочь. Дылда шестнадцатилетняя.

— Опять? Ты сойдешь с ума, мама! Прекрати ему звонить.

— А ты не подслушивай.

— Я не подслушиваю. Я уши затыкаю. Но тебя слышно везде.

— Ну и хорошо, что слышно. Я долго молчала. А ты постоянно хамишь.

— Да уж лучше я сейчас хамить буду, чем в сорок лет, как ты, понять, что зря молчала. Чего ты добиваешься этими звонками?

— Любви... — Я подняла и обессиленно уронила руки. Дочь подошла ко мне. Обняла.

— А ты помнишь номер телефона отца?

— Я его никогда и не знала, чтобы помнить.

— Как это не знала?

— Наизусть не знала. Зачем? Он же у меня в контактах был.

— Почему был?

— Потому что я его удалила.

*

Пальцы легко пробежались по клавишам. Пошли гудки, и я залюбовалась фотографией мужа на дисплее своего мобильного...

— Здравствуй, милый. Я знаю, что мне надо прекратить тебе звонить. Но пока не получается. Столько у нас с тобой недосказанного. Хочу тебя спросить: почему ты все время называл меня неработающей? Я же работала. Пусть три дня в неделю, но работала. Ты всегда говорил, что преподают музыку неудачники. Только те, кто сам не пробился в большие артисты. А я тебе никогда не возражала. Меня эти невысказанные возражения сейчас душат, спать не дают.

*

— Как думаешь, папа нас вспоминает?

— Я об этом не думаю. Живи своей жизнью, мама.

— А она у меня есть? Что такое — своя жизнь?

— У тебя четыре выходных. Походи по выставкам, посети консерваторию.

— Ты рассуждаешь совсем как отец. Он тоже говорил, что музыку преподают только неудачники.

— А разве я сейчас сказала, что ты неудачница? Я тебе просто предложила вспомнить то, что ты когда-то любила.

— Я забыла об этом. В последние годы я любила только твоего отца.

— Это была не любовь, а заболевание, мама.

— Как ты думаешь, почему папа так любил свой телефон?

— Да не любил он его. Он с ним просто не расставался.

— Как можно не любить и не расставаться?

— Можно, мама. Ему, наверное, казалось, что телефон прибавляет статусности. А ты хоть раз взяла бы да шарахнула телефон об стену. Или папу бы по голове чем-нибудь шарахнула. Поорали бы, подрались. Папе стало бы легче. Он устал биться о твое молчание. Сейчас, когда ты бьешься об его молчание, ты должна это понять.

— Много ты понимаешь! Папе стало бы легче! А мне? Родителей легко осуждать.

— А я и не осуждаю. Ты спросила мое мнение, я ответила. Не устраивают мои ответы — не спрашивай.

— Разве я все время молчала?

— Практически. На все его вопросы ты отвечала: «Как хочешь, милый».

— Я просто предоставляла право выбора ему, как мужчине.

— Вот он и выбрал: если ты ничего не хочешь, то он может и не париться. Мужчины они такие. Им самим шагнуть страшно. Им надо, чтобы кто-то дал команду: «Вперед! Опасность!» Вот тогда они шашки наголо и бегом за подвигом!

— Опасность? Ты считаешь, что им так важна в жизни опасность?

— Конечно!

— Много ты в мужчинах понимаешь.

— Выходит, мам, что поболее твоего. Я книжки умные читаю и буду на психолога поступать. Во всяком случае так, как ты, молча, любить не буду.

— А как будешь любить?

— Громко! И ужины буду не каждый день готовить, а три раза в неделю.

— А четыре раза в неделю будете голодать?

— Нет. При нормальном муже не будем. Он же должен мамонта убить, мясо домой принести, накормить свою избранницу, чтобы она не переметнулась к тому, кто в охоте более удачлив. А ты папе каждый день — накрахмаленные салфетки, обед из трех блюд, ужин из четырех. Свежая выпечка.

— А если я знаю, что он не может готовить?

— На этот случай существуют рестораны.

— А на рестораны у него денег не было.

— Банк бы ограбил.

— Он бы не смог.

— Тогда бы встал к плите и приготовил. Ну, раз зарабатывать не может. Поздно об этом говорить, мама. Его уже не вернешь. Хочешь, я проведу с тобой сеанс психоанализа?

— Не хочу! Мне неприятно, когда в моих мозгах ковыряются.

— А когда ковыряются в твоем кале или моче, тебе приятно?

— Вот какой из тебя психоаналитик? Сплошные пошлости говоришь.

— Извини, я не знала, что сдача анализов — это пошло. А тут тебе и сдавать ничего не надо. Мозги, если они, конечно, есть, останутся на месте.

— А душа? Вдруг ты в нее плюнешь?

— Я плюну — я вытру. А сколько человек до меня тебе в душу плевало? Не задумывалась?

— Мне никто в душу не плевал!

— Тогда почему ты все время плачешь? Ты думаешь, это слезы? Нет! Это из тебя плевки сочатся. Когда ты их все из себя выдавишь, тебе станет легче.

— Много ты знаешь!

— Это банальная фраза, за которой прячутся те, кто знает еще меньше.

— А ты считаешь, что твои знания настолько велики, что ты можешь мне помочь?

— Да. Ты готова к сеансу?

— Нет.

*

Я вновь позвонила мужу. Его телефон в моей руке завибрировал. На дисплее высветился череп с перекрещенными костями. Я нажала на кнопку соединения и приложила трубку к уху.

— Здравствуй, милый. — Мой голос донесся до меня из трубки мужа. — Сегодня дочь сказала: «Его уже не вернешь». Она и до этого так говорила, но сегодня я ей поверила. Как-то все нелепо получилось. Как-то неожиданно тебя не стало. Если бы ты ушел к женщине, мне было бы легче. А ты ушел в никуда. Туда, откуда не возвращаются. Не возвращаются и не звонят. Не могу понять!

Дочь говорит, что я тебя достала своим молчанием. Так ты бы сказал! Ты бы хоть что-нибудь мне сказал на прощание! А то вышел доктор и говорит: «Мои соболезнования. Инфаркт. Мы не смогли его вернуть». И беспомощно развел руками. А потом, спохватившись, добавил: «Вы себя не вините, у мужчин в этом возрасте такое часто случается. Критический возраст, бытовые неурядицы и душевные переживания». А я этому врачу говорю: «Не верю! Пусть он сам выйдет и скажет мне, что его уже нет. Если он выйдет, то я, в отличие от вас, смогу его вернуть! У меня его телефон!» И машу телефоном перед лицом врача, как гранатой. Но ты не вышел. Трусливо переложил эту обязанность на посторонних мне людей. А дочь свои обязанности ни на кого не перекладывала. Она крепко меня обнимала, ей совсем не было за меня стыдно! Она меня любит всякой, а я к ней цепляюсь постоянно. Она и тебя с твоим телефоном очень любила. Я сегодня звоню, чтобы попрощаться окончательно. У меня закончились слёзы. Все плевки выдавлены, в душе сухо-сухо. Мне нужен дождь. Дочь сказала: «Поедем в Венецию, там всегда сыро». Так что мы с ней поедем. И в консерваторию сходим. Она меня будет баловать. Прощай, мой дорогой.

Я сидела на кровати, держа в каждой руке по трубке. Дочь присела рядом. Обняла. По её лицу текли слезы.

— Мне очень его не хватает, мама. Очень-очень. Давай похороним его телефон? Ему это было бы приятно.

— Давай! — я посмотрела на потемневшие от горя дисплеи наших телефонов. — И мою трубку похороним рядом.

— Твою? Зачем?

— Я не могу удалить его из списка контактов, как это сделала ты. Куплю новый телефон. С чистой памятью.

— Я тоже не удалила его номер. Я лгала тебе, мама.

— Я знаю. И это, пожалуй, был лучший сеанс психоанализа в моей жизни.