Лингво-сериал "КАМЕНОТЁСЫ", главы 29-34

СЕЗОН 4. В АДУ

ГЛАВА 29

Тьма была настолько тяжёлой, что неподъёмно ложилась на глаза, окутывая их непроглядной пеленой мрака. Атмосфера была насыщена сырой прохладой – это был старый подвал полузаброшенного садового домика, угнетенно ютившегося среди других унылых участков в почти что вымершем районе, который местные именовали «Зелёными трущобами». Несколько десятков угодий, большинство из которых уже утратили память о своих хозяевах, а те, в свою очередь, позабыли о них, тесно соседствовали со старым городским парком, который превратился в лиственную рощу, в зарослях которой прятались эксгибиционисты.

В этой холодной темноте, в полной изоляции от прочих звуков, воздух рассекал мужской голос, чётко вырисовывая слова и эмоционально окрашивая каждое предложение в яркие, но тусклые тона своего заточения:

В этой темной пещере
Мне нет прощения
Своих страхов –
Этих знаков
Терзания.
Задыхаюсь, путаясь в надежде,
Забытой прежде.
Под прессом отчаяния
Глубокая тьма отчаянно
Затмевает будущность и меня небрежно.
Я хочу как прежде:
Читать рэп у панельных подъездов,
Со снепбеком быть гением трендов,
Я хочу покорять психбольницы
И в обители быть гордой птицей,
Что со злом непременно сразится.
Но сейчас в пустоте, в нищете этих стен,
Вдалеке от друзей, в смысле личных проблем

Угасаю как факел,
Как маклер,
Кидающий кости
В обилии злости,
Поклон Коза ностре,
Стирающей плоскость в крикливом вопросе:
Что здесь происходит?
Меня заточили во тьме и незнании.
Молчит проблядь Siri
Оборванным знаменем,
Чьей-то медалью,
Паленным насваем –

Свободы не дали
И душу забрали.
Хочу найти выход

И завершить цикл
Страданий,
Терзаний,
Но, сука, я его не вижу, сука я его не вижу!
Как дрифтер скользит крыша, я всех, блять, ненавижу!

Преисполненный меланхоличного мужского отчаяния с лёгкими нотками жажды справедливости, этот «подпольный» рэп рождался из уст несчастного ДимПса, ставшего очередной жертвой маньяка Михаила Рыбаподкопа по прозвищу Глонасс.

Шёл шестой день заточения. Глаза привыкли к отсутствию света и научились различать очертания подвала с его скудным убранством, помогая пленнику ориентироваться в пространстве темницы. Однако, в распоряжении Антона была только половина и без того небольшого помещения – массивная железная цепь, оковы которой окаймляли его щиколотку, ограничивала перемещение. Большую часть времени он обречённо лежал, зарывшись в ветхие лохмотья (которые ему любезно предоставил похититель), как пёс в своей тесной конуре. Мысли формата «за что?» и «как мне выбраться?» медленно утрачивали свой энтузиазм, уступая место стадии смирения, перерождающейся в осознание неизбежного конца, печальное пришествие которого было так вероятно. Счёт дням был утрачен; ориентир на естественный биологический ритм утратил надёжность: в этом подвале время и пространство стали неразрывным целым, перемешанной какофонией тишины, приправленной сгустками тёмной незримой материи, лишённой солнечных лучей.

Каждый условный день начинался с ритуального поиска выхода: за период своего заточения ДимПёс изучил плоскость доступных ему стен, выгравировав в своей памяти их геометрию, но надежда найти в этих кирпичных массивах хоть какой-то маломальский изъян не покидала его, мнимой пеленой самообмана покрывая сознание. Вердикт неэффективности призывов на помощь был поставлен уже в первый день, когда после пронзительных криков горло начало першить. С тех пор к этому методу ДимПёс прибегал редко и не на продолжительное время, оберегая главное оружие рэпера – голос, который и без того осип. Однако, будучи оптимистичным реалистом, трезво смотревшим на вещи, ДимПёс находил в своём невольничестве и положительные стороны. Не то чтобы изоляция Антона от мира ему нравилась, но изоляция мира от Антона определённо имела свои плюсы, освобождая его от лицезрения человеческой невежественности и глупости, создавая иллюзию невмешательства, ограждая его от серой массы людей, которых он недолюбливал. К тому же бездействие в темноте вынуждало Антона остаться наедине с собственными мыслями, продумывая возможные варианты действительности и размышляя над странной чередой событий, которые спровоцировала та злосчастная суббота. Перебирая в голове свои думы, ДимПёс пришёл к выводу, что принцип домино, который они запустили, имеет определённую закономерность: последствия увеличиваются в геометрической прогрессии. У любого события есть своя финальная развязка, точка пика, за которой неизбежно следует спад. Но Ньютон учил, что ничто не появляется из пустоты и не уходит в никуда, а значит, последствия происходящего ещё долго будут напоминать о себе, подобно больным загнивающим ранам, шрамы от которых останутся на всю жизнь. И вот он, ДимПёс, зачинщик этой катастрофы, остался один, в совершенном неведении о судьбе внешнего мира, где его друзья, быть может, подвергаются ещё большим пыткам за то, что невольно положили этому начало. Жизнь странная штука: тридцать лет ты влачишь абсолютно однообразное существование, в котором не видишь ничего интереснее хентай и манги, а потом один удивительный уикенд перечёркивает жизнь и забрасывает в подвал к отморозку, который крадёт снепбеки. Иногда у судьбы бывает злое чувство юмора…

Кустарный хомут с небольшим навесным замком, охватывающий ногу, неприятно натирал голень и стеснял движения. Старая ржавая цепь с лязгом кентервильского приведения заканчивалась тугим узлом на загнутой в кольцо арматуре, что торчала из стены. Стены подвала были холодными и пустыми, пол был бетонным, а слева от Антона находилось некое подобие тумбы, до которой он с трудом мог дотянуться. Укутавшись в старое покрывало, ДимПёс рефлексировал, выражая свои мысли в самой удобной для него форме, читал рэп:

Где же вы други,
Не ради заслуги
Спешите спасти меня,
Вытащить силою
Из лап этой мрази,
Укравшей без связи
Практичной логичной,

Меня заточившей

В те ебеня
Подвальные темные,
Не видно где дня.Зачем же здесь я?

Его гробовой философский покой нарушался лишь визитами злодея-похитителя, который с переменным постоянством приносил ему воду и пищу в виде сухого определённо просроченного собачьего корма. Так было и сегодня.

Засов долго шуршал, прежде чем дверь открылась. Тусклый свет лампочки больно ударил в глаза, и в дверном проёме возник силуэт, накинувший тень на несчастную жертву. Лысый овал головы бликовал, лица не было видно: лишь вырисовывался еле заметный контур очков. Силуэт медленной механической, словно бездушной, походкой подошёл ближе, от чего ДимПёс невольно поёжился:

– Чувак, чего ты хочешь? Ты реально поехавший!

Глонасс не обращал внимания на Антона, продолжая свои пугающие компульсии. Придвинув к себе стоявший на полу таз, он с пугающей нечеловеческой медлительностью наклонился и наполнил его очередной порцией собачьего корма.

– Опять это дерьмо… Чувак… – безнадёжно сетовал ДимПёс.

Игнорируя жалобы Антона, Рыбаподкоп направился к выходу, чем напомнил Джона Крамера из фильма «Пила», который вот-вот уйдёт и захлопнет дверь камеры навсегда.

– Послушай, подожди. Стой! – ДимПёс повысил голос.

Остановившись у самой двери, Глонасс повернул голову в пол оборота назад, давая Антону последний шанс высказаться.

– Ты можешь хотя бы просто со мной поговорить? Да что с тобой не так, блять? Ты немой что ли?

Ответа ДимПёс так и не дождался, в тот же миг оказавшись покинутым этим жутким и загадочным человеком.

***

Неизвестно, сколько времени прошло, но ДимПёс заснул. Разбудили его сквозь сон прокравшиеся звуки: надвигающееся шуршание сообщало о приближении чего-то неизвестного из темноты. Открыв глаза, он замер, вслушиваясь в пустоту подвала. Шорох приближался, словно кто-то шоркал ногами по холодному бетонному полу. Всё ближе и ближе. Притянув к себе рваное покрывало, Антон вжался в своё импровизированное ложе и последний раз напряг слух в попытке определить местоположение неизвестного объекта.

– Антон? – донёсся неожиданный почти шокирующий шёпот.

– Кто здесь? – ошарашенно спросил ДимПёс.

Внезапное пробуждение вкупе с дезориентацией в тёмном помещении наталкивали на пугающую мысль о помешательстве, галлюцинациях и разговорах с самим собой как следствии психического расстройства на фоне длительной и нездоровой изоляции.

– Ты кто? – с опаской спросил ДимПёс.

– Это я, – ответил шёпот.

– Я это ты?

– Я это Рома. Друг твой. Антон!

Прежде чем понять, что происходит, и поверить в реальность, у Антона мелькнула мысль: «Ну, точно помешался!» Протрезвев, он опасливо высунулся из-под своих «перин» навстречу голосу.

– Рома? – переспросил он неуверенно.

– Да, это я. Ты где? – послышалось в ответ.

– Я тут, иди на голос.

Шорох стал увереннее, оказавшись совсем рядом.

– Осторожно, тут где-то стоит ведро с дерьмом, – предостерег ДимПёс.

Через секунду рука друга коснулась Антона. Посланник внешнего мира добрался до ДимПса, как до недоступной андеграундной культуры, укрытой от посторонних глаз, не готовых принять её суть. Крепко сжав руку Харда, Антон обнял его. Ликующий в душе ДимПёс еле сдерживал радостный крик. Он сбивчиво спросил:

– Как ты сюда попал? Где этот псих? Рома, он тебя тоже поймал?

– Нет, – заговорщицким шёпотом отвечал Хард, – я его выследил. Антон, ты в порядке?

– Я? Я… я в порядке! – ДимПёс давно не чувствовал такой живой радости. Визит друга внушал ему смешанные чувства надежды и беспокойства, которые только больше запутывали. – Как ты сюда попал?

– Он носит твой снепбек на поясе, как индейцы скальпы, – начал Хард, – у нас в парке!

– Так мы в Зелёных трущобах? – удивился ДимПёс.

– Да! – в полголоса воскликнул Рома. – Немец меня отпустил домой, сказал, что вызовет при необходимости. И я… В общем, пошёл в парк. Подумать. И увидел его! В капюшоне, в перчатках… И с твоим снепбеком. Я проследил. Антон, нам уходить надо!

Удивительное локальное стечение обстоятельств состояло в том, что Роман обитал в ближайшем от «трущоб» жилом квартале и в свободное время часто посещал старый парк. Это одинокое место было образцовым храмом размышлений под открытым небом, где под сенью деревьев можно было укрыться от случайных прохожих и, отключившись от мира, остаться наедине с самим собой. И вот теперь в поисках мудрого одиночества, Рома обрёл потерянного друга.

– Немец? – переспросил Антон.

– Да! Там столько произошло, пока ты тут сидишь: Игорь с ума сошёл, Немец засел в церкви, а нами руководит какой-то мент. Тебя весь город ищет, пойдём скорее!

– Подожди, Ром, – ДимПёс вытянул ногу, бряцая цепью, – я это… прикованный.

Препятствие было из непробиваемого металла, прочность которого перечёркивала все шансы на свободу. Вызволить Антона в одиночку, без соответствующих инструментов, не представлялось возможным, а значит, вариантов было два: дождаться остальных (Рома предусмотрительно заранее позвонил Кувалдину), либо действовать своими радикальными методами. Но здравый смысл был против второй версии событий, ясно давая понять, что своим вольнодумством и безрассудством он ставит под удар всю операцию и жизнь друга, а заодно и свою.

Оказавшись на поверхности, Рома надеялся выбраться из дома незамеченным тем же путём, что и пришёл, после чего планировал дождаться Юру на улице и начать штурм вместе: опытный спецназовец, безусловно, оказал бы весомую поддержку. Однако случилось то, что не входило в планы Харда. Пробираясь через прихожую, он наткнулся на опасность, затаившуюся в планировке домика. Здание дома было компактным и очень тесным. Маленькая прихожая резко переходила в столь же крохотную кухню с плиткой-буржуйкой, ответвляясь в небольшое помещение чулана, где складировались садовые инструменты. На крыше было подобие чердака, куда возможно было взобраться по наружной лестнице, не внушающей надёжность, которая была приставлена к карнизу. Вышедший из подземелья Хард был уязвимой мишенью, не имевшей пути к отступлению. Единственное направление движения было – вперёд, навстречу свободе, которую в данный момент он рисковал утратить.

Враг возник внезапно. Выйдя из-за кухонной перегородки и заметив Романа периферическим зрением, он преградил ему путь. Это был весьма худой лысый мужчина: в очках, с мертвецки-бледным лицом и острым, но пустым взглядом. Всем своим видом он отражал нечто нечеловеческое, запредельное, до ужаса таинственное, что заставило Романа невольно попятился назад. Уверенным механическим шагом Глонасс надвигался на свою новую жертву, загоняя Харда в тупик садового чулана. Резко бросившись вперёд, его костлявая рука вцепилась в Ромину куртку, подобно карающей длани смерти, которая готова была привести в исполнение смертельный приговор. Опешивший Хард утратил функции речевого аппарата из-за всеобъемлющего ужаса. Его мыслительный процесс перезагрузился и, переключившись в режим «особой готовности», поставил инстинкт самосохранения на автопилот. Совершенно не отдавая отчёт в своих действиях, беззащитный Рома в состоянии аффекта нанёс мощный удар щиколоткой в мужские семенники врага, отчего хватка Рыбаподкопа ослабла и он, медленно сгибаясь, выпустил Харда из рук. Мгновенная атака в рамках самозащиты была довершена добивающим ударом садовой лопатки, которая так удачно подвернулась под руку. Она настигла височные доли маньяка, рассекая плоть в кровь и разбивая очки вдребезги. Рыбаподкоп врезался в стену и упал без чувств.

Несколько секунд Хард приходил в себя и тяжело дышал. Он держал в руках лопату, будто боевой молот. Когда мозг начал оценивать ситуацию, Рому посетила мысль о перестраховке. Стянув с себя шарф, он заложил руки Глонасса за спину и связал их; только после этого – проверил пульс. Сердце маньяка ещё билось. Обыскав тело, в кармане похитителя Хард обнаружил артефакт, о котором не смел мечтать – ключ от цепей, сковывающих рэпера-фармацевта, томящегося внизу.

Побег из обители зла был сумбурным. Рома не проронил ни слова, когда освобождал старого друга. Они бежали насколько возможно быстро, но истощённый ДимПёс с трудом передвигал ноги и почти ничего не видел глазами, отвыкшими от света: Хард в этой ситуации был направляющим поводырём и опорой. Несколько раз во время бегства они упали: первый в прихожей, второй – пробегая мимо пустой собачьей конуры на улице. Третье падение чуть не свершилось, когда они с Антоном налетел на лестницу, ведущую на чердак. Лестница с грохотом упала вдоль домика, провожая беглецов, которые с зашкаливающими эмоциями вырвались из дьявольских силков Глонасса. Бегство продолжалось, пока Рома окончательно не пришёл в себя.

***

– Нет, Лёш, давай мыслить разумно, – рассуждал Немец, – Вот мы находимся в божьем храме, да? А где этот бог? Здесь его нет. Спрашивается, какой в этом храме толк?

– Немец, погоди, ты несколько однобоко рассуждаешь, – возразил Лёша Туманный.

– Нет, нет, – оборвал Немец, – всё это, – он раскинул руки, – всего лишь ширма. Прикрытие. Религия – это глобальная афера, чистой воды надувательство. Пустышка, плацебо, если хочешь. Я могу привести тебе с дюжину примеров, компрометирующих божественное начало вселенной.

Их окружала старая церковь Каменотёсов, откуда ещё сравнительно недавно ими был совершён побег под прикрытием метанового облака. Они сидели вдвоём на деревянных скамьях, точнее Немец полулежал, закинув ногу на спинку. Зал был абсолютно пустой: ни проповедей, ни священников, только громогласные обличительные речи Немца.

– Религия, – продолжил он, – не только инструмент управления толпой, но и выгодный бизнес. Посмотри на этих попов, разве они бедствуют? У нас бюджетники так не живут! Казалось бы, смиренный христианин, слуга господа, должен вести аскетичный образ жизни. А они выглядят так, будто грешников поедают: эти обрюзгшие рожи, лоснящиеся лица. Прости господи!

Немец показательно с издёвкой перекрестился вялым христианским перстом, обратив взор к потолку католической церквушки.

Дискуссию нарушил вошедший с увесистым томом в руках отец Павел, следом за которым торопливо семенил Елисей подёргивающейся походкой. Взгляд послушника выражал воодушевление, подсвеченное еле заметной радостью. Он тяжело водрузил тезаурус на кафедру и произнёс вдохновлённо:

– Мы нашли способ убить Бельфегора.

– Гня! – вырвалось у Елисея, который встал рядом, судорожно постукивая костяшками пальцев.

ГЛАВА 30

– Вы не понимаете! – распинался мужчина в очках с татарской внешностью. – Эта работа – главное моё достижение. Я шёл к этому всю жизнь!

– Гиреев, – строгим подавляющим тоном плохого полицейского декламировал капитан Шебр, – все лучшее, чего ты смог достичь, было смыто тобой в ближайшем сортире.

Это была тесная комната «без окон и дверей», классическое замкнутое пространство для ведения допроса. Андрей Шебр был концентрацией силы, царём и богом, чей авторитет беспощадно нависал над доктором Гиреевым – врачом-психиатром, десницей доктора Павловского. Допрашиваемый кротко сидел за столом – напротив него важно стоял капитан.

– Я ещё раз спрошу, – размеренным тяжёлым голосом молвил полицейский, повернувшись к доктору спиной, – кто знал про красную комнату?

– Я же вам уже объяснил, – сбивчиво дыша от волнения оправдывался Гиреев, – только Андрей Викторович имел к ней доступ. Он никого туда не пускал и всегда сердился, когда ему задавали о ней вопросы. Мы понятия не имели, чем он там занимается!

Шебр отодвинул стул, сел. Его грузный взгляд рухнул на доктора, морально подавив волю Гиреева. Наклонившись вперёд, он сурово произнёс:

– Слушай, Гиреев, ты после Павловского – второй человек в отделении. И я должен поверить в то, что ты не имеешь к этому отношения? – он повысил голос: – Я что, похож на идиота?!

Испуганный доктор вжался в стул и, хватая ртом воздух, попытался что-то сказать в свою защиту, но не смог изречь ничего членораздельного.

Продолжению нравственной экзекуции помешал стук в дверь. «Кто там ещё», – недовольно проворчал капитан, вставая из-за стола.

– Незваный гость – хуже татарина, – кинув взгляд на Гиреева, произнёс Шебр и открыл дверь.

Внезапный нарушитель рабочего процесса стоял на пороге, утомлённо взирая на полицейского. В его грустных глазах под нахмуренными бровями читалась усталость человека, измотанного тяжким трудом. Очередная жертва, над которой так настойчиво глумился город, расставляя препятствия на жизненном пути, – следователь Сабиров.

– Привет, Андрей, – опустошённо поздоровался он.

Разъярённый допросом и бестактным вмешательством Шебр вопрошающе оглядел Сабирова, после чего сурово обратился к доктору:

– Гиреев, времени тебе полчаса. Постарайся тщательно обдумать всё, что ты хочешь мне сказать.

Дверь захлопнулась, и доктор Гиреев принял одиночество в свои спутники, напряжённо упорядочивая сумбурные мысли в своей голове.

– Чего тебе, Сабиров? – неприветливо начал Шебр.

– Да знаешь, хотел поинтересоваться, как продвигается дело Шишкаревича, – томно ответил старший лейтенант.

– У меня есть полчаса, – капитан указал на Ориент на запястье, – управишься?

Старлей задумчиво кивнул.

Шебр решительной походкой зашагал по коридору, Сабиров флегматично шествовал рядом.

– Ты же сам знаешь, что дело Шишкаревича – полное говно, – сурово вещал капитан. – Теперь к покушению прибавилось ещё и похищение.

– Ты уверен, что это похищение?

– Похититель точно знал, как пробраться в больницу незамеченным, сколько человек на дежурстве, и кто на каких постах находится, – отвечал Шебр, поднимаясь по лестнице на второй этаж, – отсюда вывод…

– …либо он работает в больнице, либо у него есть сообщник, работающий там, – закончил мысль Сабиров.

Андрей посмотрел на него с одобрением и азартом:

– Мы, само собой, опросили всех, кто дежурил в ту ночь; и одна санитарка, как выяснилось, вышедшая не в свою смену, оказавшись не в том месте и не в то время, увидела похитителя.

Офицеры добрались до кабинета, Шебр повернул ключ, и они вошли внутрь.

– И знаешь кого она в нём опознала? – риторически спросил капитан, усаживаясь за стол. – Доктора Павловского.

Услышав это имя, следователь изобразил удивление.

Шебр вещал своим привычным брутальным тоном с вкраплениями размеренного нахальства, но на этот раз он делился фактами более охотно. Удачные зацепки, казалось, сулили делу успех.

– Сабиров, я всё больше убеждаюсь, что Павловский в этом деле – не пострадавший, а преступник. Ты же в курсе, что в психушке в эпицентре пожара нашли операционную, оснащённую красными огнями, о существовании которой даже главврач не знал? А теперь Павловский похищает Шишкаревича. И знаешь, что самое интересное? – раззадоренные глаза Шебра искрились. – Шесть лет назад Иммунитет проходил у него лечение.

Капитан с видом триумфатора откинулся на спинку кресла. Сабиров сдержано терпел доминацию ликующего эго Шебра, не желая ломать его грёзы. Пользуясь случаем, старлей продолжил вытаскивать подробности:

– Ты всё отделение допрашивал?

– Ну не я один занимался допросом; но главных свидетелей допрашивал лично.

– Как тебе главврач?

– Полторацкий… Ничего не знает, совершенно бесполезный человек. Классический чиновник, который отпускает приказы и получает за это деньги, – капитан закинул руки за голову и положил ноги на стол. – Упорно создаётся впечатление, что про эту комнату никому неизвестно… Даже этому Дамиру Аркадьевичу.

– Не слишком ты жёстко с ним? – спросил Сабиров, слышавший допрос через дверь.

– Да перестань, я же знаю с кем и как себя вести. Я не Игорь. Гиреев – человек бесхребетный… Если бы он что-то знал – уже рассказал. Не похоже, что он что-то скрывает. Похоже, что он обделался, это да, но человека в его положении можно понять.

Шебр достал пачку сигарет и закурил. Пододвинув упаковку папирос с зажигалкой к Сабирову, он жестом предложил ему угоститься. Сладковатый аромат табака ударил в ноздри, клубы дыма окутали своей убаюкивающей пеленой, призрачными образами полурастворяясь в воздухе. Затягиваясь сигаретой, старший лейтенант намеривался что-то сказать, но Шебр его опередил:

– Тебя ведь не Шишкаревич интересует, – он вальяжно затянулся. – Тебе нужен Кротков.

– Андрей, – начал парировать Сабиров в попытке заглушить назревающий конфликт, – ты же понимаешь, что он важный свидетель по моему делу. А тебе он, как собаке пятая нога. У тебя на него ничего нет, Шишкаревич его опознать не может. На каком основании суд продлил период его задержания?

Шебр поставил ноги на пол и чуть наклонился к следователю, держа сигарету в зубах.

– Ты знаешь, кто он такой? – капитан ухмыльнулся. – Олег Кротков: холост, 37 лет. По документам занимается какой-то розничной торговлей, исправно платит налоги, живёт на краю города в шикарном доме… Несколько лет назад держал автомастерскую в Шестом районе. Ту самую, которая сгорела на прошлой неделе при странных обстоятельствах.

Он удобнее уселся на кресле, потушил сигарету и продолжил:

– А теперь задумайся: в покушении на Шишкаревича он под подозрением, в психушке, где Шишкаревич лечился, опять же, при странных обстоятельствах в тот же день замечен тоже он, и спустя несколько дней сгорает его бывший автосервис.

Глаза Шебра блестели как у волка, загнавшего своего добычу. На его лице появилось скудное подобие улыбки.

– Пропавший бизнесмен и этот Кротков замешаны в каком-то большом деле. Вместе с пропавшим Павловским. И пока что Кротков – наш единственный козырь.

Полицейский открыл ящик стола и вынул оттуда папку с делом.

– Но и это ещё не всё. Кротков оказался очень крепким парнем, его не так просто расколоть. Сам понимаешь, у нас нет доказательств, подтверждающих его причастность к делу Шишкаревича. Я решил копать дальше и вот, что обнаружил: Олег Кротков приехал в город пять лет назад, а до этого времени он не числился ни в одной базе. Ни в ГАИ, ни в МВД, ни в налоговой, ни в ФМС. Его просто нет! Человек-призрак.

Шебр передал папку Сабирову. Поверх всех бумаг лежало черно-белое фото молодого парня, которым пятнадцать лет назад был Агасфер. Шебр продолжал пожинать лавры, напоминая собаку, виляющую хвостом в предвкушении сладкой косточки, которую заслужила:

– Я отослал его фото ребятам в Москву, они пробили по своим каналам, и то, что смогли выяснить, подтвердило мои догадки, – он наклонился вперёд. – Его настоящее имя – Агасфер Левентис; крымский грек, воспитывался своим дядей, Спиросом Левентисом – украинским киллером с солидным послужным списком. По некоторым данным они работали вместе, так что мальчик подозревается в нескольких убийствах. В две тысячи одиннадцатом Спироса убрали его же дружки, и Агасфер бесследно исчез, а некоторое время спустя объявился в нашем захолустье под именем Олега Кроткова.

Сабиров чувствовал, как ситуация ускользает у него из рук. В очередной раз конфликтовать с Шебром ему не хотелось, но надежды на мирное урегулирование ситуации оставалось всё меньше. Листая документы из папки, старший лейтенант наткнулся на фотографию мужчины среднего возраста, с густыми седыми бровями и морщинистым лицом – Спироса. Этот статный почти пожилой мужчина чем-то отдалённо смахивал на Жана Рено и одновременно напоминал Агасфера в старости. Следователь поднял глаза.

– Смотрю, ты основательно потрудился, – эти слова прозвучали с особой серьёзностью и еле заметной долей разочарования.

– Ещё бы, – самодовольно сказал Шебр, – я свою работу знаю. А то был бы я сейчас электриком… где-нибудь… в Йошкар-Оле.

Сабиров громко выдохнул через ноздри.

– Он такой же мой свидетель, как и твой.

– Он не свидетель и даже не подозреваемый! – повысил тон капитан. – Он обвиняемый. По 327-й и 105-й. Завтра я его перевожу в СИЗО. Если у тебя есть к нему вопросы, лучше поторопись задать их сегодня.

– Андрей, я не хочу с тобой ссориться… – Сабиров пытался сгладить ситуацию.

Шебр недоверчиво посмотрел на следователя, хмуря брови.

– Чего тебе надо, Саш? – спросил он более спокойным тоном с оттенком пренебрежения. – Что ты хочешь от меня?

– Я вынужден у тебя забрать Агасфера, – неохотно произнёс Сабиров, предвкушая бурю, однако опер отреагировал на удивление спокойно:

– И почему я должен его тебе отдать?

– Ну, во-первых, потому что я как представитель Следственного комитета имею на это право, а во-вторых… – он замялся, – я знаю то, чего не знаешь ты.

Андрей ухмыльнулся.

– Может быть поделишься?

– Не уверен, что ты готов это принять.

Шебр облокотился на стол, сплетя пальцы в замок.

– А ты попробуй.

***

Сабиров направлялся в изолятор временного содержания с мыслью, что отделался малыми жертвами. Андрей Шебр – человек коварный. Конечно, он не был таким всегда. Ещё лет десять-пятнадцать назад он был хорошим малым, в конце концов они вместе окончили школу милиции… но мясорубка города N сделала из него полицейского, который думает только о своей шкуре. Он стал другим: жестоким, холодным и непробиваемый, для которого репутация важнее человечности. Сабиров всегда считал, что таким людям непозволительно быть полицейскими, но, к сожалению, так часто реальность расходится с нашими идеологическими заключениями.

Конечно, следователь не сказал ему правды: Шебр не тот человек, который верит в мистику и вообще верит во что-то кроме себя самого. Чтобы бескровно разрешить ситуацию, Сабирову пришлось солгать о целях своего визита к Агасферу с последующим его условным освобождением. Прикрываясь легендой о необходимой очной ставке Кроткова с неким выдуманным осуждённым из магнитогорской колонии, следователь выпросил грека у недоброжелательного капитана, убедив того, что это, безусловно, прольёт свет на пожар в психбольнице.

Агасфер казался разбитым и имел удручающий вид. Трёхдневное пребывание в камере с парой недавно подселившихся дебоширов стерли с его персоны былую утончённость. Он бездвижно сидел на нарах у дальней стены, свесив одну ногу, и покорно ждал своей участи.

– Олег Кротков? – обратился к нему Сабиров через решётку.

Не торопясь с ответом, внимательно осмотрев следователя, Агасфер неприветливо отозвался:

– Что вам надо?

Сопровождающий Сабирова сержант открыл дверь ИВС, и старший лейтенант зашёл внутрь.

– Да вот освободить тебя пришёл, – он представительно засунул руки в карманы.

Агасфер не спешил ликовать и радостно благодарить незнакомого избавителя. Он его пристально изучал.

– Почему я должен вам верить?

– Ты можешь либо мне поверить, либо остаться здесь.

Выйдя из клетки и расписавшись в получении вещей, уже на пути к КПП Агасфер, что называется, ожил. Взгляд его приобрёл бодрость, походка уверенность, а в уме конструировался план побега от старшего лейтенанта на всякий пожарный случай. Следователь сопровождал пленника в абсолютном молчании.

– У нас с тобой много дел, Агасфер. Лёша сказал, что ты надёжный боец, – произнёс наконец Сабиров. – Один я это дерьмо не разгребу.

Слова старлея всколыхнули в киллере волну непонимания, еле заметно мелькнувшую в его глазах.

Следователь открыл дверь полицейского участка, приглашая грека наконец вкусить долгожданной свободы и ступить на улицы города вольным человеком, но юная девушка невысокого роста, внезапно из ниоткуда налетевшая на Агасфера, юркнула в дверной проём раньше него, кинув напоследок формальное «извините».

– Молодёжь, – произнёс Сабиров, глядя ей вслед.

Следователь и киллер нелепо стояли у распахнутой двери, провожая её взглядом. По роду деятельности Агасфер имел хорошую память на лица, а потому без труда опознал в девушке пышногрудую медсестричку из сгоревшей психбольницы. Она свободной птицей выпорхнула из этой клетки (видимо, после очередного допроса), игриво виляя широкими бёдрами, и пропала где-то за углом. Теперь, и для Олега Кроткова эта клетка оставалась позади. Хотя мир – и есть клетка…

***

Старая церковь замерла в ожидании вместе со всеми. Интрига на пару с таинственностью ждали. Немец уселся на скамье, Лёша застыл во внимании. Елисей затих. Отец Павел оглядел присутствующих и, посматривая в открытый перед ним фолиант, начал:

– Согласно древнему писанию, Бельфегор, так же известный как Ваал-Фегор, что в переводе означает «бог небес» – это архидемон, покровитель алчных и жадных людей, сеющий конфликты на фоне богатства, соблазняющий людей ленью и провоцирующий на бесстыдные богомерзкие поступки сексуального характера и оргии.

– Слушай, а он мне нравится, – шепнул Немец Лёше. – Нормальный пацан.

– Это чудовище, – продолжал отец Павел, – представляется в разных ипостасях, но главный элемент его образа остаётся неизменным – это половой член исполинских размеров.

Немец с Лёшей переглянулись:

– Становится всё интереснее и интереснее, – сказал Фриц.

– Более того, – священник чуть повысил голос, – его член всегда пребывает в состоянии эрекции, символизируя силу, но и он же является ключом к его уничтожению. Простой смертный не способен одолеть демона. Лишь человек с чистой душой и огромным половым органом может его победить.

– Подожди, подожди, – вмешался Немец, – так ему что, мужик с большим елдаком должен член оторвать?

Отец Павел сконфузился.

– Насколько я понимаю, оскопление не является частью ритуала. Важно само орудие – человек с чистой душой… и большим…

– Хером! – громко выкрикнул Елисей.

– Да, благодарю. Сам способ уничтожения не имеет значения.

В церкви возникла пауза. Немец пристально посмотрел на Алексея. Его наглый взгляд упорно дырявил мальчика, а лицо сияло довольным озарением.

– Ш… Что? – недоумевающе спросил Лёха.

– Лёш, а у тебя сколько сантиметров? – улыбнулся Немец.

– Не знаю… Я не мерил!

– Да ладно, не мерил он! Ты ж, пиздец, Лука Мудищев!

Двери прихода громко распахнулись и внутрь вбежал возбуждённый Александр Гинзбург во плоти Игоря Сурнина. Он был чем-то взволнован, его широко распахнутые глаза осматривали присутствующих.

– Там… – произнёс он, запыхавшись, – Кувалдин приехал.

Переглянувшись, с несколько озабоченным видом присутствующие вышли на улицу. За оградой католической общины стояла зелёная десятка Юры Кувалдина. Лишённая стёкол и фар, с оголённым в местах крепления бамперов помятым кузовом она имела прискорбный вид. Старый вазовский движок бесперебойно кашлял, мучая дымную выхлопную трубу машины-франкенштейна: смятые лонжероны были частично восстановлены за счёт самодельных сварочных конструкций, поддерживающих выпирающий вперёд радиатор, левое крыло отсутствовало, обнажая машинное нутро, пережёванный металл косо отражал солнечные блики. Вокруг автомобиля озабоченно мельтешил Хард, в то время как Кувалдин и Леухов помогали выбраться из машины четвёртому наезднику «бессмертной десятки». В этом похудевшем молодом человеке с взъерошенными сальными волосами и болезненным видом узнавался Антон Пегасов.

– ДимПёс, – на лице Немца появилась улыбка; радость заискрилась в его глазах, – живой, собака.

***

Шебр шёл по коридору с кружкой кофе в руке и ощущением, что его «кто-то наебал». Добравшись до комнаты для допросов, где его покорно дожидался доктор Гиреев, он деловито вошёл, отхлебывая из чашки. «Блять», – выругался он тихо, обжёгшись горячим напитком.

– Ну что, – начал он, усаживаясь за стол, – чем порадуешь?

Взгляд Дамира Аркадьевича беспокойно перескакивал с места на место, стараясь не столкнуться со взглядом капитана.

– Я… в общем…

– Гиреев, хватит мямлить! – Шебр поставил кружку на стол.

Доктор нервно сглотнул.

– В общем, – собравшись с духом произнёс Гиреев, – я хочу кое-что сказать.

– Ну давай… выкладывай, герой.

ГЛАВА 31

Телефон упрямо трезвонил.

Первые неуверенные солнечные лучи с трудом пробивались сквозь плотно задёрнутые шторы, оповещая о начале нового дня. Небольшая спальня оживала, выкарабкиваясь из ночного сумрака, выбираясь на поверхность из своего тёмного убежища дремучих сновидений и абсолютного покоя.

Сонный Сабиров взял трубку.

– Алло, – произнёс он сквозь дрему.

– Спишь что ли? – послышался голос Андрея Шебра. – Помнишь Гиреева, Дамира Аркадьевича? – спросил он, не дожидаясь ответа.

– Ну, – отряхиваясь ото сна, как от нафталина, промычал следователь.

– Он мне вчера на допросе поведал любопытную историю, – голос полицейского был на удивление бодр несмотря на ранний час. Сабиров сел на кровати; капитан продолжал: – Не забыл ещё, в психушке была такая медсестра, Аня Воробьёва, с сиськами которая? Так со слов Дамира у неё с Павловским был служебный роман. Как тебе такой поворот?

– Погоди, – старлей протёр глаза, – а откуда он знает? Это слухи или проверенная информация? И почему Воробьёва умолчала?

– Да это же личная жизнь, Сабиров! Ты холостой, тебе не понять! Не каждый будет афишировать свои любовные похождения на рабочем месте… Тем более с начальством! Но Гирееву, думаю, можно верить. Ему об их связи доподлинно известно, потому что Воробьёва ещё перед новым годом собиралась уйти от Павловского к нему.

Отрезвев, старший лейтенант, облачённый в широкие синие боксёрские трусы, поднялся с кровати.

– И что дальше? – спросил он заинтересованно.

– А то, что собиралась, но не ушла. Они повздорили, и она осталась с Павловским. Ты же видел Гиреева, что с него взять? Ему самому мужик нужен! Воробьёва им попользовалась и вернулась к своему доктору... Типичная стерва!

– Думаешь, она боится?

– Думаю, что эта Воробьёва – не такая простая штучка, – в голосе Шебра чувствовалось знакомое самодовольство. – Я копал всю ночь. Эта Аня, оказывается, трудоголик. Работает не только в психушке, но и на пол ставки устроена в нашу городскую больницу. Чуешь, чем пахнет?

Сабиров чуял. Ощущал очередной таинственный заговор. Мало того, что пятая колонна подло затаилась в рядах полиции и следователей, – теперь и медицинский сектор подрывал доверие.

– Ты только не думай, что во мне проснулся альтруист, – продолжал Шебр. – Всё-таки наши с тобой дела связаны теснее, чем могло показаться на первый взгляд. Я решил, что в наших интересах оказать друг другу содействие в расследовании. Жду от тебя ответного хода.

Капитан замолчал, словно в ожидании веского слова следователя.

– Ты когда её вызовешь на допрос? – Сабиров бродил по комнате, усваивая полученную информацию.

– Сегодня хотел привезти. А что, хочешь поприсутствовать?

– Шебр, давай сделаем умнее, – с уверенностью человека, подвергнувшегося озарению, предложил старший лейтенант. – Перестрахуемся. Попробуй проследить за ней.

– Несанкционированная слежка? – донеслось с того конца провода.

– Ну ты же можешь. Я пришлю в помощь своего человека. Что-то мне подсказывает, что она приведёт нас к Павловскому…

***

Белая Приора остановилась на пустой стоянке возле монотонного серого здания. «Похоронное агентство «Вираж» – гласила вывеска.

Обитатель этого неприветливого сооружения был хорошо знаком следователю – ровно также он был ему неприятен. Его звали Семён Саджиотов – успешный бизнесмен, владелец похоронного агентства, прилегающего к городскому кладбищу, на котором фактически хозяйничал тоже он. Саджиотов успешно пустил корни в городской администрации, поработив местных продажных чиновников, выбил себе место «хранителя городской усыпальницы» и стал уважаемым «торговцем смертью», всегда готовым предложить достойную упаковку для человеческого несчастья. Этот скользкий тип с вечно нестираемой ухмылкой на лице встречал вас приветливым заискивающим взглядом, за которым таилось его меркантильное естество, готовое наброситься в минуту слабости и растерзать, как обезумевший от голода зверь, скитающийся по лесам в поисках добычи. Но за гнилым, как его мёртвые клиенты, бизнесом, таилось такое же смердящее прошлое, покрытое северными снегами десятилетней давности. В былые времена, погоревший на отмывании денег в особо крупных размерах Саджиотов был отправлен в ссылку на дальние рубежи Республики Коми, где на лесопилке в составе «дружного» коллектива колонии №13 трудился на благо отечества в течение двух лет. Его триумфальное возвращение в Город N стало отправной точкой новой жизни: неведомо какими силами и умениями Саджиотов добился статуса, в неправомерности которого не было сомнений, однако его бизнес-мимикрия была настолько тщательно спланированной, что с юридической точки зрения он был абсолютно святым налогоплательщиком, ведущим честное дело. Его тесные связи с преступным миром ни для кого не были тайной: в этом городе с его мнением считались, у него спрашивали разрешения, а за помощью к нему обращались как криминальные элементы, так и правоохранительные органы. Его никто не мог заставить, никто не мог подчинить, но по своему усмотрению, добровольно, он мог оказать следствию скромную помощь, выдав её за чистый душевный порыв, за которым скрывалась личная выгода.

Следователь обнаружил Саджиотова в его кабинете на втором этаже.

– Конничива, мой друг! – воскликнул бизнесмен, увидев следователя.

Это был человек выразительной внешности с широкой искренне-фальшивой улыбкой, разбегающейся от уха до уха. Вокруг его шеи был нахально повязан полосатый шарф аля Остап Бендер, что добавляло образу Саджиотова ещё большую вычурность. В этой странной личности было что-то от Джокера и Битлджуса – такое же недоброе и опасное, с лёгкой примесью безумства. Его хитрые глаза блестели лукавым прищуром.

– Старший лейтенант Сабиров! – он поднялся с кресла и протянул руку. – Чем могу быть полезен?

Следователь неохотно протянул руку в ответ. Его всегда раздражал угодливый тон Саджиотова, пропитанный мерзким лицемерием. Сабиров сел напротив.

– Может чаю? – предложил Семён, улыбаясь.

Сабиров нетерпеливо вздохнул.

– Я сюда не чай пить пришёл, – следователь откинулся на спинку кресла.

– Чем же могу быть обязан вашему визиту? Лестному, конечно, – Семён учтиво скалил зубы.

– Вопросы, – просопел старлей, – вопросы требуют ответов.

На мгновение Саджиотов убрал улыбку с лица, проворчав:

– Снова вопросы… Хоть бы раз пришли ко мне, просто так. Либо купили что-нибудь. Есть у меня одно местечко на кладбище… Берег для себя, но другу готов уступить, – он снова расплылся в улыбке.

– Сеня, хватит ёрничать, – Сабиров не поддавался его чарам. – Что тебе известно про пожар в психушке?

– Ах, так вы за этим, – с наигранным ироничным разочарованием произнёс Сеня. – Вынужден разочаровать, я знаю не больше вашего. Обстоятельства пожара неизвестны – глухо, как в гробу.

Слова Саджиотова звучали издевательски, чересчур театрально. Они намеренно провоцировали собеседника, насмехаясь над его беспомощностью. Семён восседал с надменным видом на своём кресле, впитывая в себя чужую энергию, как истинный энергетический вампир, и от этого его улыбка становилась ещё шире.

– Пахома не видели со времени атаки на музей, – продолжал он манерно, – Черепкова тоже бесследно исчезла, даже Вагон… Такую махину сложно упустить из виду!

Следователь недовольно посмотрел на бизнесмена.

– Пять маньяков, Семён… Пять! Скольких людей они погубят? – взывал Сабиров к остаткам его человечности. – Если тебе хоть что-то известно…

– Погубят? – будто бы оскорбился Саджиотов. – Что ты знаешь о смерти, Сабиров?

– Не меньше твоего, поверь.

Семён усмехнулся.

– Ежегодно в мире умирает пятьдесят миллионов человек, вдумайся в эти цифры! Ты хочешь спасти их всех? Человеческая жизнь ничего не стоит, каждый день умирают тысячи, но мы этого даже не замечаем. И твоя жизнь пройдёт незамеченной. И смерть тоже.

– Мы сейчас не обо мне… – начал Сабиров, но Семён его оборвал:

– Мы сейчас обо всех, – его голос стал твёрже, он уже не выглядел таким доброжелательным. – Оглянись вокруг!

Гробовщик был возбуждён. Смерть была его верной напарницей – он знал в ней толк. Его скулы напряглись, брови нахмурились:

– Был такой гонщик Пабло Гонсалес Кастанья. Мы с отцом всегда болели за него… Мне было девять лет, когда он погиб. Тогда я впервые узнал, что такое смерть… Молодой парень на рассвете своей карьеры… Если таких, как он, забирают на тот свет, то у смерти явно нет чёткого плана. Смерть – это хаос, Сабиров, запомни это.

Его серое лицо, раздражённое внезапно нахлынувшей меланхолией, отчего-то напомнило тусклый надгробный камень. Он замолчал, недобро глядя на следователя исподлобья.

– Люди не оправдывают своё существование и бесследно умирают, – продолжил он рассуждать вслух.

– Выходит, твоя жизнь тоже бессмысленна? – спросил старлей.

Саджиотов снова улыбнулся:

– Кто-то же должен за вами подчищать… – и добавил: – Мы не можем спасти этот мир. Всё, что нам остаётся – содействовать его разрушению и на руинах урвать себе кусок побольше. Честь давно уже не в чести, Сабиров…

«Сеня Саджиотов – надгробный камень всего человечества», – мелькнула мысль в голове следователя.

Но у Сабирова не было времени на философские споры. Его организм функционировал на пределе, работа измотала разум, подгоняемый постоянным чувством ответственности. Готовый к диалогу он хотел парировать в попытке вернуть разговор в нужное русло, но фактор внезапности изменил алгоритм его действий.

– Что это? – спросил он, взглядом указывая на висящую слева от Саджиотова электрогитару.

Это был старый Гибсон в удивительном художественном раскрасе: стилизованный под звёздно-кислотную ночь корпус приютил на себе рыжего лиса, который смело смотрел на следователя своими маленькими блестящими глазками. В этом храме мёртвых гитара казалась Сабирову неким призраком – духом из прошлого, в котором был заключён Дима Витвинов…

– Откуда это у тебя? – продолжил расспрашивать старший лейтенант.

– А, это… – улыбка Саджиотова вернулась на прежнее место. – Не правда ли хороша? Выиграл в карты у одного музыканта.

– У какого музыканта? – у Сабирова закрались сомнения.

– Знаешь, не помню. Мало ли хиппи у нас в городе? – издевательски произнёс бизнесмен.

– Ты не мог её выиграть, – возразил Сабиров.

– Однако выиграл, – абсолютно спокойно прозвучало в ответ. Глумливая улыбка снова расползлась по лицу гробовщика.

Этот артефакт из молодости Сабирова – гитара Димы Витвинова – спровоцировал эффект разорвавшейся бомбы в сознании следователя. Прошло по меньшей мере два десятка лет, память похоронила прошлое, и вот воспоминания снова обрели черты.

– Хватит! – сорвался следователь. – Ты отвечаешь на мои вопросы – мы не трогаем тебя. Всё просто. Ты давно ходишь под дамокловым мечом, не искушай нас. Не нужно давать нам повод проводить очередную выборочную проверку.

– Товарищ старший лейтенант, – улыбка сошла с физиономии торгаша, – не очень-то вежливо с вашей стороны врываться в мой офис и устраивать допрос, – он снова показал своё естество, обнажив тусклое лицо со злыми глазами: – Мне нечего тебе сказать, Сабиров. Если у тебя нет других вопросов, я вынужден попросить тебя уйти.

Да, разговор шёл не по плану. Не всегда визит к Саджиотову заканчивался успешно. В этом склепе он странным образом вынуждал играть по своим правилам, подлым и унизительным, что оскорбляло Сабирова. Лебезить перед этим ничтожеством он не мог, а применять силу было недопустимо и даже опасно. Дипломатические навыки и умения психолога на этот раз дали осечку – гитара с ночным лисом напрочь выбила следователя из колеи. Семён Саджиотов снова был чист: под вечным подозрением, но без единого основания.

Когда старший лейтенант уходил, торгаш крикнул ему вдогонку:

– Не желаете прикупить себе гроб? Друзьям скидки!

Сабиров покидал похоронное агентство в полном фиаско, рассерженный на Саджиотова и на себя самого. Пребывая в извечной борьбе с собственным перфекционизмом, он бывал к себе слишком строг. Эта требовательность и тяга к порядку, выработанные за годы службы, съедали его изнутри, но именно они делали его человеком – вытачивали болью и вознаграждали каждый раз, когда он одерживал очередную непокорную победу над этим изувеченным миром, делая его хоть чуть-чуть лучше.

В холле на первом этаже во всю стену красовалась размашистая надпись: «За поворотом вас ждёт «Вираж». «Скрывает ли что-то Саджиотов или просто дразнит меня?» – думал старший лейтенант, выходя на парковку. Визит в похоронное бюро не дал ему результата, скорее породил новые вопросы, ответы на которые может дать только Дима Витвинов…

***

В этот вечер Немец изрядно накидался. Он ещё крепко стоял на ногах, но очертания предметов уже теряли свою чёткость. Он брёл по тротуару, распугивая встречных людей, угнетённый тяжёлыми мыслями, которые безжалостно разъедали его, делая безумным от отчаяния. «Как же так? Как она могла? – алкоголь всегда обострял его рефлексию. – После всего, что мы пережили… Катя…» Вывеска ночного клуба выплыла из-за угла, как маяк, и Немец мужественно направился на её неоновый свет.

Гремела музыка, народ бесновался. В ярких переливах световых эффектов «Синий петух» окрасился во все цвета радуги, напомнив кислотный трип. Пробираясь сквозь толпу, которая упорно преграждала ему путь, Немец добрался до перевалочного пункта – барной стойки – и там осел.

– Какими судьбами, Немец? – к нему «подплыл» бармен. Это был мужчина, его ровесник с прилизанными чёрными волосами и бородкой.

Фриц хмуро посмотрел на него угнетённым взглядом беспомощного калеки:

– Привет, Марат… Давно не виделись.

Немец напоминал жалкого щенка, обездоленного, растерявшего себя.

– Катя здесь? – спросил он сиплым голосом.

– Нет, Немец, Кати здесь нет. Что с тобой стряслось? Паршиво выглядишь, – произнёс Марат, наливая ему виски.

Немец взял стакан в руку, щурясь, посмотрел его на просвет и залпом выпил.

– Никому нельзя верить, Марат… Тебя когда-нибудь предавал близкий человек? – он взглянул на бармена и снова опустил глаза. – Возможно, даже человек, которого ты любил… Хотя что такое любовь? Разве она существует?

Марат, протирая стакан, внимательно слушал Немца. Тот продолжал:

– Наверно всё-таки любви нет… Я в юности тешил себя мечтами о любви… а кто не тешил? – он снова посмотрел на Марата, бессловно поддерживающего диалог. – Это всё обман… А ведь кто-то верит! В эту дурь…

– Быть может, – вступил наконец бармен, – ты просто ещё её не встретил?

– Нет… – Немец внезапно приобрёл вид на удивление трезвого человека. – В этом мире уже давно ничего нет. Всё летит в тартарары.

Он уселся поудобнее и с видом только что проснувшегося человека принялся рассуждать вслух:

– Вот ты видел хоть один счастливый брак? Вообще, что такое счастье? – Немец сделал паузу. – Я считаю, счастье – это покой и гармония. А когда супруги грызутся, брызгая слюной, как собаки, когда муж изменяет жене, когда жизнь врознь – это отдых, разве это счастье?

Марат отошёл к другому клиенту. По его возвращении Немец продолжил урок житейской философии:

– Люди женятся по трём причинам: по глупости, из желания завести детей и из-за страха одиночества.

– Дети же – цветы жизни, – заметил Марат.

– Только вянут быстро, – холодно ответил Немец.

– Что же теперь, не продлевать человеческий род?

Немец усмехнулся.

– Человечество и пополнение его поголовья – это отдельная тема. Мне вообще иногда кажется, что лучший выход для этой планеты – нажать красную кнопку. Этому хрупкому голубому шару нужна перезагрузка. Пора уже дать шанс кому-то другому. Мы отвратительны, Марат. Мы потеряны, и ничто нас уже не спасёт.

– Но ведь есть те, ради кого стоит жить? – флегматично пытался возродить надежду бармен. – Разве без них наша жизнь не станет одинокой?

– Не говори мне про одиночество, – Немец улыбнулся, услышав это абсурдное слово. – Знаешь, чем я отличаюсь от вас? Я его не боюсь. Вас, людей, пугает перспектива одинокой смерти на кухонном полу, когда запах вашего полуразложившегося до минеральных веществ и воды тела привлечёт соседей снизу. А меня нет. Потому что я буду уже мёртв. Мне будет всё равно. Важно не то как, где и при каких обстоятельствах мы умрём. Важно, как мы будем жить… Только жизнь имеет смысл, но никак ни смерть…

Немец выпил второй стакан.

– Но с жизнью у нас тоже беда, потому что достойно её прожить мы не в состоянии.

Он замолчал. Его глубокие раздумья напоминали сон. Моргнув, он посмотрел на бармена и вяло спросил:

– Какие новости в городе?

– Смутные времена, – отвечал Марат. Имея невозмутимый вид, он напоминал рассказчика из какого-то старого фильма. – Многие уезжают отсюда… Полиция взбесилась в свете последних событий: всё ищут этих маньяков… На улицах беспокойно. На прошлой неделе женщине руку отгрызли – один медбрат рассказывал – жуткое зрелище. А после убийств в музее и вовсе всем не по себе… Говорят, часть экспонатов разграбили, и теперь они осели в частных коллекциях местных чиновников, а что не успели продать – вывезли в Челябинск… Много необычных вещей… Кражи автомобильных аккумуляторов участились… Странные граффити в виде цветов… а за городом, ходят слухи, какие-то фанатики жгут костры в поместье Розберг по ночам… Да и в клубе неспокойно: вчера у нас двух трапов избили… Город N уже не тот...

Марат вещал, протирая очередной стакан, с видом истинного флегматика. Он уже давно перестал чему-то удивляться: отделять зёрна от плевел в его профессии было бессмысленным занятием, здесь реальность тесно переплеталась с мифом, создавая свою альтернативную историю.

– Подожди, – Немец пробудился ото сна, – какие фанатики?

Марат поставил стакан и наклонился ближе:

– В пригороде живёт один дед-старовер – странный он, приезжает в город за продуктами раз в месяц. Иногда заходит сюда, когда у нас тихо, пропустить пару стаканов... Так вот, он мне рассказал, что на территории старого поместья Рудольфа Розберга каждый вечер собираются какие-то люди и жгут костры. С дороги их не видно из-за холма, но если подойти ближе, можно расслышать невнятные речи и даже крики… Сатанисты не иначе…

Немец мгновенно протрезвел. Эта неожиданная информация с головой выдавала адептов тёмной стороны. Слухи, витающие в стенах «Синего петуха», невольным глашатаем которого являлся Марат, никогда не отличались правдивостью, но, как и всякий слух, они не рождались на пустом месте. Информация требовала проверки.

Немец уже приближался к выходу, его мысли были озабочены новым делом, когда он увидел её. Закутанная в меха, с развевающимися каштановыми волосами эта гордая женщина шествовала по клубу, и толпа словно расступалась перед ней. Неукротимая Катя, необузданная, как стихия, и такая непостижимая. Нет, она не была красоткой, но была по-своему удивительна: её бескрайняя энергетика сбивала с ног, женственный напор ломал любые препятствия, а воля амазонки восхищала. Хозяйка «Синего петуха» шла к нему навстречу.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она ошарашенно.

– Я пришёл за тобой, – выдал Немец неожиданно для себя.

Она отвела его в сторону.

– Нас могут увидеть. Тебе не следовало приходить сюда, – забеспокоилась она.

– Что это значит? – рядом с этой женщиной Немец терял самообладание. – Что происходит, Катя?

Она отвела взгляд, замялась, подбирая слова. На секунду показалось, что её строгие глаза наполнились влагой – секунды слабости, такие редкие, как северное сеяние в южных широтах.

– Дима, я уезжаю… Поедем со мной. Начнём всё сначала, – она взяла его за руку, в ожидании ответа.

Немец смотрел на неё, возможно, впервые в жизни такую несчастную и понимал, что перед ним переломный момент всего его существования, рубикон, который разделит жизнь на «до» и «после». Оставалось выбрать: протянуть руку в будущее и забыться сладостным сном новой жизни, отказаться от всего, от серых будней Города N, от своих друзей, предать их, как Катя предала его… или вернуться в мрачную подворотню сегодняшнего дня и сразиться за всех последний раз. Он отпустил её руку.

– Нет, Катя, я не могу, – он потупил взгляд.

На её лице читался микс отчаяния и грусти с горькой шоколадной крошкой чувства вины.

– Меня грохнут рано или поздно, я слишком много знаю. Поедем со мной, – упрашивала она из последних сил.

Катя молча смотрела на него, рассчитывая на чудо, но Немец упорно отказывался заглянуть в её глаза.

Его разрывали чувства: глубокие и неприятные, которые выворачивали мозг наизнанку. Обида и возмездие, сожаление и желание, мечты, грёзы – всё перемешалось, а слова Кати пронзили его насквозь, словно насадив букет эмоций на гигантскую иглу. Ещё никогда не было так тяжело в груди. Маленькие иголочки больно жалили изнутри, а огромный ком подступил к горлу. Наконец он неуверенно поднял глаза и посмотрел на неё. Эта сильная женщина впервые выглядела слабой, ненужной, отчаявшейся жертвой собственной лжи. Но сколько боли было в её глазах, и Немец не сомневался – она страдает не меньше его.

– Прости меня, Немец, – наконец сказала она.

Мягко обхватив его скулы подушечками пальцев, Катя коснулась своими губами его губ, бросила последний беглый взгляд и кинулась прочь, чтобы он не увидел её слёз.

Немец неподвижно стоял, словно контуженый, и смотрел, как Катя скрывается в толпе, освещённой ядовитыми лучами прожекторов. Он видел её в последний раз. Он снова остался один. Он сделал свой выбор.

ГЛАВА 32

Младший лейтенант Дмитрий Миас терпеливо ожидал завершения рабочего дня в тесном пространстве своей тонированной Дэу Нексии, предвкушая наступление темноты, не сулящей ему отдых. В животе урчало от голода, а в штанах утомлённо пригорал зад, засиженный за день на неудобном сидении.

Машина вот уже пол дня покоилась на улице им. Михаила Воронцова, в ожидании хоть сколь-нибудь важной для следствия зацепки. Старая советская пятиэтажка, за которой велось наблюдение, вела себя спокойно, словно чувствуя пристальный взгляд правоохранительных органов, терпеливо нацеленный на квартиру Ани Воробьёвой, как око Саурона на Фродо.

Дверь открылась со стороны водительского кресла, и в машину сел капитан Андрей Шебр.

– Почему так долго? – с инфантильным возмущением спросил Миас.

Шебр с раздражением на грани остервенения посмотрел на младшего лейтенанта.

– Очередь, – буркнул он и бросил целлофановый свёрток на колени Миасу. – Держи свой эчпочмак.

Капитан снял куртку и бросил на заднее сидение.

– Ну что, как наша красавица? – спросил он.

– Дома сидит, – довольно жуя татарскую булочку ответил Миас.

Слежка, любезно организованная с подачи старшего лейтенанта Сабирова, началась ранним утром. Осторожно проводив Воробьёву до её места работы – центральной городской больницы, – офицеры припарковались на противоположной стороне улицы под сенью декоративной голубой ели, охранявшей вход в небольшой уютный сквер. Миас даже совершил разведывательную вылазку в дневной стационар, дабы убедиться, что медсестра не покинула здание больницы через чёрный ход, каким-то немыслимым образом заподозрив опасность.

Как по расписанию, в 15:00, закончив смену, Анна Воробьёва села в свою красную восьмёрку и неспешно покатилась домой. Дэу Нексия, соблюдая все меры предосторожности, следовала за ней на безопасном расстоянии и, в конце концов, оказалась возле её дома на улице командора Воронцова, где с тех пор вот уже более пяти часов офицеры томились ожиданием.

– Товарищ капитан, а ведь мы как копы в американских боевиках в засаде сидим. Только вместо пончика эчпочмак, – важно заметил Миас.

Шебр глубоко вздохнул, как разочарованный человек, вынужденный мириться с действительностью и произнёс про себя:

– Послал бог напарничка…

– Курить хочется… – продолжал младший лейтенант.

– Блять, Миас, – сорвался Шебр, – тебе, то есть, то срать, то курить! Ты можешь помолчать? Я думаю!

Помощник следователя замолк, и салон автомобиля погрузился в напряжённое молчание. Капитан Шебр не сводил глаз с окна четвёртого этажа, крайнего слева. Где-то там, за оконными стёклами, подозреваемая Воробьёва, быть может, вершила свои тёмные дела.

– Думаете, Павловский связан с маньяками, да? – снова нарушил тишину Миас.

Капитан не ответил. Крайнее левое окно четвёртого этажа погасло. Шебр повернул ключ зажигания и перестроился на другую сторону дороги.

Закамуфлированному густыми сумерками автомобилю Миаса не пришлось долго ждать. Подозреваемая, ни о чём не догадываясь, вышла из подъезда навстречу неизвестности, села в свою красную восьмёрку и под прикрытием надвигающейся ночи помчалась куда-то на север. Ехала она уверенно и очень быстро, превышая допустимые скоростные нормативы, так, что даже Шебру – опытному автомобилисту – доставило сложности преследовать её в потоке машин, оставаясь при этом незамеченным. Погоня продолжалась несколько минут; течение машин редело, дорога становилась всё хуже, многоэтажки сменились одинокими тусклыми домиками – Северный район уныло встречал гостей, широко распахивая ворота своего угнетённого рая. Не бросаться в глаза на пустых дорогах стало всё сложнее, и Дэу Нексия с остановками, в стелс-режиме, вынуждена была прятаться за углами обветшалых домов, двигаясь с выключенными фарами, почти наощупь, вглядываясь в далёкий мерцающий огонёк восьмёрки. Выехав на старую разбитую дорогу, граничащую с лесом, Миас с Шебром синхронно поняли, какую локацию им грозит посетить.

Каменно-бетонный колосс возвышался в свете полной луны. За низкорослой проходной высились многоэтажные цеха в стиле «конструктивизм», посреди которых стрелой в небо устремлялась массивная водонапорная башня. Архитектурный комплекс имел нарочито постапокалиптический вид, отточенный временем после длительного пребывания во власти тлена. Этот потерявший былое величие во времена экономического коллапса девяностых исполин некогда был крупнейшим мясоперерабатывающим предприятием Южного Урала, а теперь его жалкие остатки дожидались своего последнего часа на периферии Города N.

Машину припарковали на обочине между двух дремучих елей. «Кровавая» восьмёрка, покинутая своей хозяйкой, была обнаружена возле контрольно-пропускного пункта. Среди холодных стен и безрамных окон у дверной арки путников приветствовал облупившийся агитплакат с мужчиной в белой одежде мясника и выжженным вандалами лицом. «Покажи стране колбасу!» – гласила наставительная надпись на нём.

В лунном свете мясокомбинат выглядел зловеще. Сам факт того, что хрупкая девушка среди ночи одна приехала в это богом забытое место, наталкивал на недобрые мысли о её мерзких секретах и развращённых тайнах, сокрытых в толще этого железобетонного массива.

Территория была пугающе обширна, а значит, ночные поиски Воробьёвой среди этих заброшенных каменных блоков могли бы затянуться, но, на удачу преследователей, сама стихия была на их стороне: отпечатки женской обуви, которые подло выдал мокрый снег, привели их в цех с высокими потолками и массивными колоннами – место линчевания несчастной скотины. В кромешной тьме пробираясь сквозь нутро скотобойни, осторожно подсвечивая путь фонариком, и то и дело шикая на постоянно спотыкающегося Миаса, Шебр вёл «отряд» навстречу тайнам, спрятанным в этом бетонном саркофаге.

Шествие прервала внезапность, не входившая в планы Шебра. Протяжное «А!» раздалось позади с последующим грохотом, от чего капитан инстинктивно схватился за свой бывалый «Макаров». Распугав темноту, Шебр направил фонарик в одной руке и пистолет в другой на пустоту цеха, но не смог обнаружить ни своих, ни чужих. Помощник следователя бесследно исчез.

– Миас? – произнёс капитан шёпотом, но даже эта скромная фраза, подкреплённая эхом пустынного помещения, казалась громкой. Напряжение нарастало, тьма сгущалась.

– Я здесь! – донеслось откуда-то снизу.

Шебр мягко, но быстро подбежал к провалу посреди комнаты. Несчастный Миас, распластавшись на груде кирпичей, лежал в подвальном помещении за пределами досягаемости.

– Миас, ты живой? – не дождавшись ответа, Шебр кинул вдогонку второй вопрос: – Ты глазами смотрел или жопой?

– Товарищ капитан, – кряхтя оправдывался младший лейтенант, – я не знаю, как так получилось…

– Встать сможешь? Руки-ноги целы?

Миас неловко пошевелил конечностями, затем попытался подняться и кубарем скатился с груды обломков.

– Всё нормально! – поспешил доложить он. – Живой!

– Да не ори ты! – шёпотом возмутился Шебр. – Миас, вылазь оттуда, я пошёл за Воробьёвой.

– Товарищ капитан, может вызвать подкрепление?

– Ещё рано, – хмуро прошептал полицейский и двинулся дальше по следу подозреваемой.

Нырнув в очередной дверной проём, Шебр оказался в коридоре, в конце которого слабо брезжил свет. Он скудно выливался из примыкающей комнаты, слегка озаряя осыпанный обломкам пол в плачевном состоянии.

– Нужен новый аккумулятор, – послышался мужской голос. Он становился всё громче по мере приближения Шебра, – эта штука жрёт слишком много.

Капитан подкрался ближе. Старина «Макаров» был готов к бою. За дверным косяком, обложенным белым кафелем, при свете трёх ламп показались два силуэта: очень высокий мужчина крепкого телосложения и миниатюрная девушка. Помещение было просторное и вычищенное. Стены и пол покрывала белая плитка, как в душевых, местами отвалившаяся, а вдоль комнаты был начертан лозунг – «За невинно убиенных!», –красной краской написанный неизвестным сталкером. В дальнем конце виднелась закрытая металлическая дверь, изъеденная по краям густой ржавчиной, в смутном свете ламп, напоминающей кровь. Из помещения сочилось тепло.

– Я не могу больше ждать, – произнёс мужчина – доктор Павловский – низким голосом.

Под фонарями стояла кушетка, на которой без движения лежал неизвестный пациент. Рядом, на обшарпанной тумбе, находился прямоугольный агрегат негромоздкого размера с электронным табло, где красные светодиодные лампочки высвечивали «0». Провода от него тянулись к другому прибору, который подсоединялся к автомобильному аккумулятору посредством зажимов типа «крокодил». Такие же аккумуляторные батареи, стоявшие рядом, питали приборы освещения и отопления вокруг. Вплотную к тумбе стоял ветхий столик, на котором поблёскивали инструменты, очень напоминающие арсенал красной комнаты.

– Сколько раз говорить: не входить в операционную в верхней одежде, – сделал замечание доктор своей помощнице.

Она скинула пуховик, обнажив белый халат.

– Ты готова, птаха? – снова обратился Павловский к Воробьёвой.

– Да, большой папочка, – откликнулась медсестра тонким мелодичным голоском.

Подпольная операционная во всей своей мрачной красе собиралась вкусить подопытный плод.

– Эксперимент №155, – доктор включил диктофон. – После ряда операционных вмешательств в отделы мозжечковой миндалины и передней поясной коры пациент пребывает в стабильном состоянии. Антибиотики справились с инфекцией, жизни объекта ничего не угрожает. Реакция на красные огни отрицательна. Воля пациента полностью подавлена и находится под моим контролем; следующий этап – закрепить результат. Для этого через мозг подопытного будет пропущен электрический ток напряжением четыреста вольт.

Он выключил диктофон. Безумный доктор, как персонаж Мэри Шелли из старой книжки, готовился оживить своё чудовище, явить миру монстра, не спросив ни у кого разрешения. В свете придвинутого к кушетке фонаря лицо Павловского озарилось сумасшедшим предвкушением результата, который он вожделел превыше всего. Доктор благоговейно наблюдал, как медсестра устанавливает электроды на височные доли пациента, после чего подошёл к странной машине, и решительно произнёс:

– Во имя медицины, – он повернул тумблер. – Сто пятьдесят!

Красные цифры высветились на табло «ящика Пандоры».

– Состояние стабильное, – отозвалась Воробьёва, держа статоскоп на вене пациента.

Шебр молча наблюдал за этой медицинской вакханалией.

– Двести! – громко сказал доктор, поворачивая ручку.

Пациент лежал неподвижно, лишь пальцы подёргивались в лёгком треморе. Операция приближалась к своему итогу.

– Пульс участился.

– Выключите эту штуку! – раздался властный голос из темноты.

Капитан Шебр ступил на белый кафель. Без тени сомнения, вооружённый пистолетом, он ворвался в эту реальность, чтобы пресечь безумие. Медсестра мгновенно отпрянула от подопытного, слегка ахнув, и медленно подняла руки вверх.

– Выключи, я сказал! – повторил полицейский, нацелив пистолет на Павловского.

Доктор не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его бесчувственном лице. Держа руку на переключателе, он сухо произнёс:

– Ты не отберёшь его у меня, – лёгким движением пальцев он повернул тумблер в положение «400V».

Курок плавно поддался, и с характерным щелчком «Макаров» дал осечку. Секунда времени: каменное лицо Павловского застыло в полумраке, Воробьёва растерянно оглядывается, Шебр в спешке перезаряжает пистолет, несчастный пациент под гнётом электрического импульса переживает последний миг операции…

Выстрел.

Смазанная картинка немого кино. Старый черно-белый фильм ужасов. Такое невнятное поведение персонажей, обусловленное скомканными инстинктами на старой изъеденной плёнке. Свет фонаря бил в глаза, бросая в них призрачный ореол… «Макаров» так и не выстрелил… Шебр не помнил, как он бросился к подопытному, срывая электроды с его головы, как искал в нём признаки жизни, в надежде воскресить, вернуть к реальности очередную жертву обстоятельств – пропавшего Александра Шишкаревича, который безмолвно лежал на кушетке с замотанной кровавыми бинтами головой. Младший лейтенант Миас стоял в дверном проёме – лицо его было бледным; в глазах читался страх. Из ствола «Ярыгина» в его руках ещё шёл лёгкий дымок…

Замертво упавший доктор Павловский, в окровавленном белом халате лежал на полу.

***

Яркие всполохи мигалок – «гирлянды», как их называют сотрудники полиции, – освещали КПП мясокомбината. Эта ночь оказалась неспокойной для многих. Медики вперемешку с полицейскими суетились вокруг.

– Да, рана в плечо, – с типичной жёсткостью в голосе рассказывал капитан Шебр в телефонную трубку, – жить будет… Их с Шишкаревичем уже увезли… Живой… Конечно! Я улажу, да… Грузим её как раз… Сабиров, тебя неслышно, тут не ловит ни хрена!

Два сержанта под руки выводили закованную в наручники Воробьёву.

– Менты позорные! – разорялась она. – Руки убрал, козёл!

С трудом погрузив бойкую девушку в камеру УАЗика, они захлопнули дверь. Медсестра в истерике билась о стенки кузова, проклиная полицию и не спешила успокаиваться.

– Истеричка, – произнёс Шебр закуривая.

– Товарищ капитан! – донёсся голос Миаса, бегущего навстречу. – Там это… вас!

Недовольно чертыхнувшись, капитан направился за напарником к его машине. Тяжело рухнув на водительское кресло, он взял рацию и, закусив сигарету, произнёс:

– Капитан Шебр слушает.

Рация замерла.

– Приём, это восемнадцатый… – наконец донеслось сквозь частотные шумы. – Товарищ капитан, у нас проблемы… Скорая помощь перевернулась… Шишкаревич сбежал…

Шебр изменился в лице, его глаза округлились в припадке неожиданного гнева.

– Как сбежал? Вы что там все охуели что ли?!

– Никак нет… – продолжалась трансляция. – Мы не смогли его остановить… Мой напарник ранен… Пришлите подкрепление… Как поняли?

Шебр на секунду опешил, после чего его лицо налилось злобой, и одержимый яростью он рацией нанёс несколько ударов по рулю автомобиля, спровоцировав череду звуковых сигналов, привлекших всеобщее внимание.

– Блять! – крикнул он так громко, что снующие вокруг сотрудники полиции замерли, уставившись на него.

Молодой сержант боязливо подступил к разъярённому Шебру. Парнишка явно боялся попасть под горячую руку.

– Товарищ капитан… – обратился он неуверенно.

– Что ещё?! – рявкнул Шебр.

– Тут телефон подозреваемой… звонит, – сержант неловко протянул его капитану.

На экране высвечивалось имя абонента – РОМА ХАРД.

ГЛАВА 33

Сабиров мчался по загородной дороге на пределе позволенных скоростей. Мысли о делах занимали всё его внимание, отвлекая от движения, усыпляя бдительность. Черная кошка, так не вовремя выбежавшая на дорогу, будто пытаясь о чём-то предупредить, чуть не угодила под колёса его Приоры, несущейся под 100 км/ч. Старлей, в спешке вывернул руль, от чего машина на скорости сильно вильнула задом, но с дороги не съехала.

Его беспокоила связь Витвинова с мерзким гробовщиком; закрадывался страх, что старый друг встрял в неприятную историю, сулящую много проблем, а то и вовсе – смертельную опасность… А ещё этот сбежавший Шишкаревич… слухи о поместье Розберг, донесённые ему Немцем… Деталей конструктора было достаточно, вот только собираться в завершённую картину, затхлую от древности времён и прогнившую до мозга костей, они не спешили.

Скоро дорога свернёт в лес и темп придётся неизбежно сбавлять, медленно плетясь по извилистым буграм и глубокой колее просёлочного пути среди голых деревьев. Дима Витвинов прятался от мира, он его не любил, да и мир не питал к нему большой симпатии, прогоняя на свои задворки, как неугодный архаизм. Этот талантливый музыкант всю жизнь был скитальцем, паломником странных идей и нестандартных взглядов, которых «нормальные» люди чурались. Он кочевал с места на место, жил в цыганском таборе, ездил по стране с труппой цирковых артистов, даже ютился с бездомными в канализации, абсолютно свободный и не от кого не зависимый. Словно странствующий голубь, такой же вездесущий, но такой же вымирающий, как эта несчастная птица на закате своего времени. Он никогда не сетовал на свою судьбу, он был ей доволен и абсолютно умиротворён, пребывая в состоянии полного покоя, в котором черпал личное счастье. Безумец для одних, святой для других – он был феноменом своего времени, родившимся в несвойственную ему эпоху, чтобы выкинуть своё мудрое, но такое понятное слово в мир, который его так и не услышит.

«Перчаточники» были спорным музыкальным коллективом. Они были одновременно похожи на всё и ни на что – настолько странно это звучало. Бессменный идеолог группы – Дима Витвинов – сколотил коллектив с нуля, осев в одном из помещений продовольственного склада, владельца которого никто кроме него никогда не видел. Саша Сабиров (двадцать лет) и Игорь Сурнин (двадцать два года) – молодые курсанты школы милиции влились в компанию Витвинова по странному стечению обстоятельств. В том, что два молодых подвыпивших студента, укрываясь от дождя, однажды заявились в книжный магазин «Медуза» (ныне уже прекративший свою деятельность) не иначе как прослеживался рок. То, что простой обыватель принял бы за сборище фриков, на деле оказалось собранием подпольной элиты Города N: профессора, художники, музыканты, поэты… и Дима Витвинов, которого все по неведомой причине уважительно называли Интеллигентом. Витвинов (ему на тот момент было тридцать лет), что-то разглядел в ребятах и любезно принял незваных гостей сначала в свой элитарный кружок, а после и вовсе в семью – «Перчаточники»: Игоря на бас-гитару, а Сашку на ударную установку. Все годы их единства он был ментором для них, но при этом никогда не навязывал свою философию – скорее раскрывал потенциал их сознания и учил быть свободными.

Сабиров не видел своего странного учителя ровно двадцать лет – с тех пор, как он молодым офицером поступил на службу. Игорь же непродолжительное время поддерживал с Интеллигентом редкое общение после окончания школы милиции, а потом Витвинов и вовсе пропал, чем никто не был удивлён: растворяться в мире было его обычной практикой, и он исчез. Но теперь призраки прошлого возвращались, нужно было оглянуться назад, чтобы найти ответы, а катализатором поисков стал «Ночной Лис». Эта гитара была вечным спутником Димы, он редко с ней разлучался. По легенде, если верить Витвинову – а он никогда не врал, – её оформление принадлежало кисти самого Энди Уорхола.

Сабиров помнил эту дорогу как вчера: удивительно, как порой, казалось-бы, мимолётные факты врезаются в память, – он был здесь лишь дважды, причём один раз в изрядно подвыпившем состоянии, но сегодня его словно кто-то вёл проторенным путём, звериными тропами всё глубже в лес.

Оставив машину у высокорослой старой ёлки, следователь спешился: его ожидал поход в чащу, двадцать минут пешком по пресечённой местности отделяли от заветной цели. Шествуя между деревьев по весенним проталинам, он всматривался в даль, силясь узреть островок прошлого, очертания которого уже стёрлись.

Это была, на первый взгляд, ветхая хижина с амбициями землянки. Устройство её было странное и скорее напоминало будку, нежели классическую жилую постройку. Наружность была обита досками, а крышу с торчащей металлической дымовой трубой покрывал толстый слой мха. Это, с позволения сказать, здание в полтора этажа было своего рода подобием «лесного абстракционизма», неприглядным, сокрытым от чужих глаз, дабы уберечь покой своего таинственного обитателя – Димы Витвинова.

Внутри «дом» выглядел просторнее, чем могло показаться снаружи. Он был чист и обжит, тут было тепло, а через широкие окна нескончаемыми потоками вливался дневной свет. Его эргономика использовала всё доступное пространство, избавляясь от излишних непрактичных рудиментов, формируя маленькие компактные комнатки: уютную кухню со столом во всю стену, напоминающим барную стойку; спальное помещение с натянутым гамаком; и своего рода гостиную, оснащённую маленьким диванчиком, а точнее его спинками и подушками, вставленными в самодельный деревянный каркас. С потолка повсеместно свисали пучки сушёных трав, источающих резкий аромат, наполняющий пространство, но что действительно бросалось в глаза: неисчислимое количество полок. Они были всюду: под столом, над столом, под потолком, у самого пола; не занятые чем-либо стены обрастали маленькими стеллажами и миниатюрными шкафчиками, наполненными консервами, разного рода бакалеей и, конечно же, книгами.

В печи потрескивал огонь – значит хозяин рядом. Но Димы Витвинова здесь не было…

Старая печатная машинка «Москва» покоилась на небольшом круглом столике и тоже ждала его возвращения. Сабиров взял в руку лежащий рядом с ней жёлтый лист. Блёклыми буквами на нём было напечатано:

«Второй вариант «смысла» – это развитие себя. Развитие собственной личности, причём всестороннее. Я верю, что человеческое сознание и организм в симбиозе способны на многое, каждому дано открыть в себе этот потенциал. Возможно, мы просто не хотим? Самосовершенствование своей личности – духовное, интеллектуальное и физическое – есть то, что помогает трезво взглянуть на мир и отвлечься от всех его проблем и излишних поисков, в том числе поисков любви, так как, зачастую, фиктивное чувство, ошибочно принимаемое за любовь, тормозит развитие и наносит в конечном итоге ущерб индивидууму. Однако любовь, как некая трансцендентальная сущность…»

Чтение прервал внезапный щёлкающий звук. Он раздавался с определённой периодичностью, выдерживая паузы, будто отмеряя такт. Звук доносился из прихожей и приближался. В нём было нечто до боли знакомое и успокаивающее, вызывающее тёплые ассоциации и лёгкое волнение. Сабиров положил лист на стол и медленно вышел из комнаты.

Их встреча произошла на кухне. Витвинов, увидев следователя, щёлкнул пальцами последний раз и затих. Эта привычка – щелчки, которыми он задавал «ритм своей жизни», как он любил выражаться, – была с ним всегда, за что Игорь и Сабиров между собой прозвали его «Метрономом». Ему было уже за пятьдесят, но выглядел он много моложе своих лет, несмотря на наличие русой бороды с еле заметной проседью. Волосы его были длинные и густые, их кончики терялись за меховым воротником куртки, а глаза прятались за тёмными линзами широких солнцезащитных очков. Он был похож, скорее, на американского полярника, но никак не на глубокомысленного затворника из российской глубинки.

Не проронив ни слова, он избавился от верхней одежды и жестом указал Сабирову на трёхногий табурет, предложив сесть.

– Я ждал тебя, – сказал Витвинов наконец, – всё думал, когда же ты придёшь…

Сабиров сел.

– Ждал? – неуверенно переспросил Сабиров. Слова старого друга его ошеломили.

Да, Дима всегда был странен. Он изучал Веды и древнюю эзотерику, интересовался африканским вуду и мифологией народов мира, он искал мудрость в старых сказаниях и религиях, выбрасывая ненужные факты, как кости, оставляя суть. Он и сам напоминал порой алтайского шамана… Кто знает, сколько ещё граней сплотились в этом человеке в единую душу, стремящуюся на свет в лабиринте познаний… Сколько ещё было ему ведомо…

– Да, ждал. Тебя или Игоря, – спокойно ответил Витвинов. Лицезрея недоумение следователя, Дима продолжил: – Что-то страшное надвигается… Я это чувствую.

– Ты… – робко вступил Сабиров. – Столько лет прошло…

– Время – это всего лишь течение событий. И оно точит нас, как вода камень, – он говорил четко, мягко и очень уверенно. – Наши судьбы тесно переплетаются, чтобы в один момент разойтись, но в будущем встретиться снова.

Он говорил загадками. Старый добрый Дима Витвинов.

– Я… я хотел спросить, – старлей чувствовал внезапно нахлынувшую несобранность, его мысли разбрелись, – Саджиотов… Ночной Лис…

Витвинов неспешно поставил чайник на чугунную печную плиту. Его спина была прямая, плечи расправлены. Он выглядел статно и величественно, но в то же время донельзя просто, даже элементарно.

– Люди слишком много ищут в книгах, а искать нужно – в себе, – начал он, насыпая чай в жестяную кружку. – Книги – всего лишь инструмент. Если ты не умеешь пользоваться инструментом – ты не получишь результат. Книги нужно уметь открывать. Я умел, а Саджиотов нет. Он использовал меня как посредника, и я доносил до него чужие мысли с ветхих страниц, расшифровывал их…

Дима задумался. Выдержав несколько секунд паузы, он продолжил умиротворённым тоном:

– Когда я понял, с чем имею дело, я отказался ему помогать. И он незамедлительно ответил: забрал Ночного Лиса – самое ценное, что у меня было…

Витвинов – человек прямой и открытый. Он всегда был готов оказать помощь или проявить силу, где она необходима, и поддержку, когда в ней нуждались, но при этом не был мягкотелым, превосходно балансируя между добротой и мощью. Его бескорыстие и широта души были сопоставимы, пожалуй, с конфуцианским мужем или буддийским монахом. Синтезируя гуманистические идеи разных философий и верований, Дима постигал себя. Даже жестокий мир порой нуждался в нём, и Витвинов откликался на этот зов. Вселенная никогда не оставалась перед ним в долгу и щедро одаривала в ответ.

– Дима, что ты прочитал в этих книгах?

– Запретные знания. То, что не изучают из простого любопытства.

Чайник закипел, со свистом выбрасывая столб пара в тесную комнату.

– Дверь, которую он хочет открыть лучше держать закрытой, – Витвинов налил кипяток в кружку с насыпанными в неё сухими листьями и протянул Сабирову. – Пей, – скомандовал он.

– Что это? – следователь нерешительно взял кружку в руки.

– Тебе ингредиенты важны?

Зелье дымилось благовониями, ударяя приятным резким запахом в ноздри Сабирова. Продирающий дух необычного напитка наполнил лёгкие, затем разлился по всему телу, придав странный прилив бодрости. Старлей снова почувствовал себя мальчишкой под чутким протекторатом своего учителя; он посмотрел на возвышающегося над ним гуру, как бы безмолвно спрашивая: «Мне действительно нужно это выпить?» Витвинов одобрительно кивнул, будто прочитал беспокойные мысли следователя, и Сабиров сделал первый глоток.

Половина кружки уже была выпита, когда мир вокруг начал пульсировать. Звуки стали удаляться, становиться глуше, а потом и вовсе померкли. Витвинов стоял над ним, склонившись, шевелил своими бородатыми губами, но его голос растворялся где-то в пространстве, иссякая и сливаясь с вечностью. Гроздья пота покатились по лбу, мышцы обмякли, тело перестало слушаться; жестяная кружка выскользнула из влажной руки, стремительно полетев на пол, который был так далеко внизу. В нескольких сантиметрах от поверхности она накренилась, выплёскивая остатки снадобья, и остановилась. Время и пространство замерли в своём четырёхмерном измерении, которому Сабиров уже не принадлежал. Дима Витвинов застыл, подобно бездушному творению таксидермиста, кружка зависла, вышвыривая чай из нутра, пар которого прозрачной пеленой неподвижно держался в воздухе. Непреодолимая сила потянула следователя назад, сгустки мрака подступили со всех сторон, заключая в свои плотные объятия, и страх ушёл.

Сабиров парил в чёрной невесомости, не чувствуя своего тела. Он ощущал покой и лёгкий приятный трепет, который мягко обволакивал его, унося всё дальше по незримому течению.

Мгновенная красная вспышка болезненно порезала глаза. Потом ещё и ещё. Следователь попытался зажмуриться, но это не помогло: внезапные алые всполохи продирались сквозь его сознание, с каждым новым приступом становясь всё четче, пока не приобрели форму кровавых картин. Красные астры и розы, нарисованные густой человеческой венозной жижей, стекающей каплями вниз, сливались в букеты, заполняя собой всё окружение. Очередная яркая вспышка поглотила старлея и выкинула в новую локацию… Зелёные просторы пригородных лугов, бескрайние приволья, высокие холмы. Сабиров увидел себя ребёнком лет пяти, беззаботным, не представляющим, какое будущее ему уготовано. Он вместе с другими мальчишками резвится на лужайке возле старинной усадьбы с шестью колоннами фасада… Картинка рябит, словно дефект плёнки, серые тона переполняют кадр, обесцвечивая картину… Усадьба меняет свой цветущий вид на удручающее естество настоящего. Она запущена, порабощена бескультурной растительностью, оставлена без присмотра, словно вымерла… Наступает ночь, непроглядная и беспросветная... Пирамидальные костры вспыхивают единовременно, заливая поляну оранжевым светом… Тёмная низкорослая фигура вырастает на их фоне, как гриб: в руке – топор, на лице – косматая борода, клочьями окаймляющая лицо. Его оранжевые белки глаз сливаются с радужной оболочкой, светясь во тьме; острые кошачьи зрачки насмешливо смотрят в упор… Ещё мгновение: огонь охватывает злобного бородатого карлика, скрывая его из виду, и лишь жуткие глаза проглядывают сквозь пелену адского пламени, которое внезапно гаснет, оставляя после себя два еле заметных уголька где-то там, далеко… Искры начинают вырываться из них, они подрагивают и поднимаются над землёй, порождая новое нечто… Новый монстр обретает черты… Его глаза вспыхивают яркими факелами, освещая изуродованное тело антропоморфной летучей мыши с четырьмя рогами на голове… Он взмывает вверх, сорвавшись с места с немыслимой скоростью, и уже парит в ночном небе на фоне огромной красной луны, хлопая своими исполинскими перепончатыми крылами… Снова тишина. Старые кривые деревья вырастают вокруг; появившийся из ниоткуда чудовищно тучный человек стремительно приближается… Монстр продирается через лес, сокрушая молодые сосны тяжёлыми ударами кулаков, сотрясая землю поступью гиппопотама, его глаза горят ярким синим огнём, напоминая всполохи природного газа… Картинка вновь растворяется, как клякса в воде, приобретая смазанные знакомые черты Лёши Туманного, молодого беззаботного юриста из секс-шопа, но и он ускользает, оставляя Сабирова наедине со своими страхами… Снова ночь…Свет вечерней звезды лучом падает вниз, бликуя на чём-то круглом и гладком… Перед следователем человек: голова его лишена волос, лица не видно. Из-под полы плаща он медленно, словно в слоу-мо, вынимает дробовик и на вытянутой руке выставляет перед собой, намереваясь выстрелить. Сабиров видит чёрное зияющее дуло блестящего ствола, но вместо выстрела его озаряет свет, который плотным потоком врезается в него и отбрасывает в очередную бездну…

Он очнулся мокрый от пота, лёжа на плетёном коврике возле небольшой каменной печи. Тяжело дыша, он приходил в себя, сердце бешено колотилось, глаза видели плохо. Мутный силуэт Витвинова поднёс к губам Сабирова кружку с водой.

– Что… это было… – задыхаясь прошептал следователь.

– Это твоя судьба. Часть твоей судьбы, дружище. Что было, что будет… Каждый видит свою судьбу, свои элементы мозаики.

– Но… почему я? – Сабиров жадно отхлебнул из чашки.

– Это твой рок. У каждого своё предназначение. Ты видел то, что важно для твоей судьбы.

– Я не понимаю, – беспомощно пролепетал старлей.

Витвинов придвинул его к тёплой печке, усадил, как слепого котёнка.

– Важно то, что здесь, – он мягко дотронулся пальцами до своего солнечного сплетения, – прислушайся к себе, научись слушать, Саша. Только тогда ты начнёшь понимать.

– То, что я видел – это будущее? – Сабиров напряжённо моргал и щурился, привыкая к реальности.

– Будущее туманно, дружище… Будущее туманно…

ГЛАВА 34

– Ты доверяешь этому следаку? – спросил Четырёхлистник, ступая по белёсому снегу тусклому от городских выхлопов.

Немец понуро шагал рядом. Его волосы были взлохмачены, а пальто с небрежно пришитым рукавом поизносилось. Этому дню предшествовала беспокойная ночь, в которую он так и не сомкнул глаз: мысли упрямо мешали заснуть, ревниво прогоняя друг друга, сталкиваясь лбами и сея заблуждения и загадки. Немец выглядел неважно.

– Сабирова называют совестью Города N, – угрюмо отвечал он. – Сам с ним дел не имел, только слышал… Будто бы он посадил какого-то авторитета против воли начальства… открыл дело, подтянул прокуратуру… Того, понятное дело, выпустили, а Сабирову в итоге сняли звёзды с погон… Вот такое правосудие.

– А что за авторитет?

– Да не знаю я… Какой-то местный крупный бизнесмен… Монополист. Дело мокрое, заказное убийство… – Немец остановился. Он указал на бугор, макушка снежной шапки которого пестрела пожухлым ковром бледной травы. – Вон за тем холмом.

Обогнув холм справа, они оказались на равнине. Эту долину с трёх сторон окружали заснеженные бугры, укрывая от посторонних глаз и оберегая от неугодных гостей покоящееся в этой глуши старое поместье, виднеющееся поодаль.

– И что у вас с Лёшей всё серьёзно? – продолжил Немец диалог, по колено утопая в снегу.

– А ты что ревнуешь? – улыбнулся Кудряшов.

– Да нет… Просто отец у него… Он мужик, конечно, мировой, но строгий. Мы с ним не ладим. Он меня насквозь видит. Как сканер… Как он на такой сюрприз отреагирует? Он же не знает, что Лёшка… из ваших.

– Ну, мы не собираемся афишировать… По крайней мере пока.

С трудом преодолевая залежавшийся мокрый снег, Немец отставал.

– Слушай, – крикнул он в спину Четырёхлистнику, ускоряя темп, – я слышал, ты байкер? Биохэзард, батя Лёшкин, – бывший байкер. У него в гараже такая зверь-машина стоит! Сузуки Интрудер. Слышал? Первый выпуск, объём тысяча четыреста кубов! Только он на ней не ездит уже много лет. Ухаживает, следит, но не ездит. И продавать не хочет.

Брутальный Четырёхлистник посмотрел на Немца своими добрыми глазами и произнёс мягким размашистым басом:

– А у меня Урал. Люблю советскую технику.

Угодив в очередную снежную ловушку, Немец завалился на бок и, утратив равновесие, рухнул в сугроб. Четырёхлистник могучей рукой схватил его за шкирку и поставил на ноги.

– Всё-таки не зря я тебя взял. Ты физически сильнее меня. Неизвестно на что мы там наткнёмся, – изрёк Немец, догоняя Кудряшова.

Массивный рыжебородый байкер, как ледокол, шествовал по снежным волнам долины. Немец приноровился идти по его следу. Медленно, но уверенно они приближались к своей цели.

– Немец, а что ты знаешь про это место?

– Да ничего особенного, я же не местный. Кажется, было построено в царские времена… При Союзе тут был детский дом. А потом его кто-то выкупил. Местные это место не любят – обходят.

Черные круги на снегу было видно издалека. Эти крупные пятна золы напоминали следы посадки космического корабля.

– Вот… вот о них говорил дед-старовер! – Немец с азартом подбежал к кострищам. – Ещё свежие… Ночью жгли!

Вокруг были рассыпаны следы. Многочисленные перемешанные между собой отпечатки ног уводили в сторону усадьбы.

Поместье стояло у просёлочной дорогой, ответвляющейся от объездной трассы, которая вела в Город N. Колея, пронизывающая земли Розбергов, уходила вглубь ещё на километр, заканчиваясь почти покинутым хутором Калмыковский Мох, который еле виднелся вдали на фоне темнохвойного леса.

Розберги – некогда знатный род купцов, прославленных на всю Оренбургскую губернию. С приходом Советов они от души вкусили социалистического кулака, познав затем всю прелесть сибирских просторов родного РСФСР. Молва идёт, что именно здесь однажды красноармейские пролетарии остановились на ночлег по пути на Оренбург. Так поместье перешло в руки нового государства. Но история та, как и сами Розберги, давно канула в лету за исключением, пожалуй, одного персонажа – Рудольфа Розберга, который изловчился эмигрировать в дружественную Францию прежде, чем его настигли серп и молот. В чьих руках пребывало поместье до войны – не ясно. Говорят, хозяева менялись часто и, как правило, были из четы партийной элиты. После войны на этой земле обосновался детский дом, просуществовавший до конца СССР, ну а потом, уже в девяностых, некогда могучее имя Розбергов вернулось в эти края в лице потомков старика Рудольфа. Поместье много лет простаивало, хозяева бывали в нём нечасто и не торопились приводить его в порядок. Ныне здесь правила бал его правнучка Лиана – видели её редко и знали о ней не много.

При всей своей запущенности, усадьба имела достаточно величественный, но вялый вид. Этот солидный дом не видел ремонта с далёких детдомовских пор: краска облупилась, облицовка окон и деревянные балюстрады потемнели под гнётом времени, телесный цвет здания приобрёл серый оттенок. Однако поместье стойко переносило все тяготы и лишения времени и погоды, не покривившись ни одним углом, не дав слабину в фундаменте и кровле.

Три пары широких окон и шесть изысканных колонн стиля классической антики встречали путников на террасе.

Подкравшись к зданию, они, припорошенные снегом, незаметно обогнули его с флангов. Немец неумело шёл, согнувшись, проваливаясь в снег, полз и даже нелепо перекатывался, в то время как умелый Четырёхлистник мелкими перебежками умеючи проскальзывал в тыл поместья. Местность была пуста и безлюдна.

Встретившись на заднем дворе, напарники осторожно заглянули в окна, прислушались, но жизни в комнатах особняка не обнаружили. Усадьба казалась мёртвой.

Задняя дверь была открыта.

Пройдя через сени, Немец и Кудряшов оказались в просторной библиотеке. Внутри было сумрачно-темно. Небрежно захламлённое помещение имело затхлый запах книг; казалось, запустение пришло в это место с развалом СССР и не покинуло его по сей день: с трудом верилось, что здесь мог кто-то обитать помимо крыс. От былого величия именитых купцов не осталось и следа, лишь отголоски Совка неприятно хлестали по глазам, оставляя дурное послевкусие. Часть книг лежала на полу, гостеприимно приютив на своих страницах паучьи сети, безликая мебель советского ширпотреба затаились в тени, плотные шторы были задёрнуты, казалось навечно.

Скрипучая дверь неохотно впустила незваных гостей в глубину дома.

Большая часть комнат была объята пыльным запустением, после многолетнего пребывания в глубоком сне, и лишь просторная гостиная, неуютная кухня и спальня имели признаки проживания человеческой особи. Все окна были зашторены, придавая усадьбе особенно пугающий вид.

Кухня имела крайне отталкивающую наружность ввиду своей неопрятности и беспорядка, покрытых лёгким тошнотворным запашком подгнивших продуктов; спальня с головой выдавала присутствие женщины, демонстрируя скудные косметику и предметы одежды. Отдельный интерес представляла гостиная: казалось, в ней ещё оставался тёплый человеческий дух, словно люди только что вышли и вот-вот вернутся.

Винтовая лестница вела на второй этаж. Там располагались несколько некогда жилых детских, о чём напоминали покрытые пылью и окутанные тенётой игрушки: плюшевые медвежата и зайцы жутко поблескивали своими стеклянными глазами-бусинами. Многолетнее запустение превратило комнаты в подобие логова животного, поджидающего своего часа в тёмных застенках, облепленных паутиной.

Убедившись в отсутствии хозяев, осмелевшие пришельцы рассредоточились по дому.

– Лёха! – донеслось из спальни.

Кудряшов, тяжело ступая, примчался на зов.

– Смотри, – Немец передал Четырёхлистнику кипу ветхих бумаг, пожелтевших от времени. – Читай.

Весьма корявый, почти детский, почерк гласил:

«1 сентября 1904 г.

Дорогой Всеволод!

Наше общее дело неминуемо идет к своему завершению. Мне необходимо уладить столичные проблемы. Революции быть! Гапон с нами. Без крови мы не добьемся успеха. Приеду, как смогу.

Твой Г.Р.»

Рядом с подписью вырисовывалась печать в виде извивающейся чёрной змеи.

Другая страница изображала текст, написанный аккуратной рукой:

«9 мая 1905 года.

Дождь шел весь день. Мы отправились на кладбище после заката. Приготовления заняли два часа. Я весь промок. У них снова ничего не получилось. Папенька был очень расстроен. Дядя Григорий гневался. Я испугался, но матушка заверила меня, что этот гнев поможет нам не делать ошибок в следующий раз. Надеюсь, следующий раз будет нескоро…»

– Почти на всех бумагах стоит эта печать. Я её уже видел раньше…

Мысль прервал звук рухнувшего предмета. Отрывистый и резкий он наводил мрачные мысли.

Фриц засунул бумаги за пазуху; парни переглянулись и пошли на шум.

Четырёхлистник шёл впереди, Немец прикрывал тыл. Оба надеялись на неорганическое происхождение звука, в крайнем случае – на пробежавшую крысу, неумело орудующую длинным хвостом. Они двигались медленно и бесшумно, обступая разношёрстный хлам, преграждавший путь в темноте.

Звук, казалось, донёсся со стороны кухни, но она всё также была неподвижна и безмолвна – без признаков жизни. За кухонным пространством притаилась тесная коморка с пустым сундуком (в былые времена, такие использовали для приданого), ускользнувшая от внимания во время первоначального осмотра. Рядом обнаружилась очередная дверь.

«Опять подвал, да сколько можно», – подумал про себя Немец, отворив дверь в комнату с лестницей, уводящей вниз. Снова предстояло спускаться в холодную сырую тьму, в катакомбы вековой давности. Дом, казалось, был пропитан негативной энергией, но самый плотный её сгусток обитал в этом подземелье – это чувствовалось. Парни неохотно спустились вниз.

Глухое подвальное помещение напоминало темницу; даже свет карманного фонарика с трудом рассекал этот мрак. Здесь явно угадывались очертания старых металлических кроватей, часть из которых была разобрана, груды покосившейся мебели и прочих пережитков прошлого. У дальней стены стоял большой сундук – такой же, как при входе в подземелье, – чуть в стороне находился стол.

Взяв фонарик в зубы, Немец пустил в ход свои беспокойные пальцы, осматривая содержимое выдвижного ящика под столешницей; Кудряшов изучал сундук.

Вскоре Немец уже держал в руках чёрно-белые фотографии. Со старых фотокарточек на него смотрели детские глаза. Обычное дело: давние обитатели этого места, когда оно ещё было другим, цветущим и уютным. Лица детей на фото выглядели счастливыми: возможно, причиной тому была вера в светлое коммунистическое будущее, которую активно взращивали и щедро умасливали воспитатели, а может, скоротечные дни детства, имевшие свою прелесть даже при отсутствии родителей. На одном из фото стояли в обнимку два паренька. На вид им было лет шестнадцать: их беззаботные физиономии улыбались. В одном из них, таком молодом и искрящемся, узнавался пасмурный старший лейтенант Сабиров.

– Немец! – крикнул Кудряшов, стоя у открытого сундука.

Фриц автоматически сунул фото в карман пальто и ринулся на зов.

В сундуке, как в гробу, лежал человек. На его рубашке блестела заледенелая кровь, лицо, несмотря на очевидные следы насильственной смерти, выражало спокойствие.

– Дорогая, у нас жмур, – нисколько не смутившись произнёс Немец. Он взял труп за запястье, пытаясь поднять мёртвую руку, но замёрзшая конечность противилась.

– Слушай, оранжевая борода, убираться надо, – произнёс он глядя на побледневшего Четырёхлистника. Они бесшумно опустили крышку сундука-гроба и поспешили к выходу.

Обстановка нагнеталась. Немцу это не нравилось; Кудряшов, тяжело переносящий образ мертвецов, испытал некоторое облегчение, оттого, что кошмар скоро закончится, и эта вековая усыпальница окажется позади.

На этот раз Немец шёл первым. Ступив на последнюю ступеньку, он открыл дверь наружу. Мгновенный страх неприятно кольнул в сердце, а приличная доза адреналина вспенила кровь. Неожиданный враг поджидал своих жертв: её белое лицо, прикрытое длинными растрёпанными волосами, проступало из темноты, будто призрак. Она была мертвецки пугающа.

Атака заняла доли секунды. Немец, застигнутый врасплох, пришёл в себя секунду спустя после нападения, о чём можно судить по отборному и искреннему мату который он изрёк, когда кубарем покатился по лестнице, сбив Четырёхлистника с ног. Оказавшись внизу, постанывая от боли в области отбитого о ступеньки хребта, Немец беспомощно распластался на холодном полу; его лицо было в крови.

– Твою мать, – тяжело прохрипел он, когда Кудряшов помог ему подняться. – Это что ещё за сука?!

Держать оборону в подвальном помещении не было смысла. Поместье нужно было немедленно покинуть: на пути к выходу поджидал лабиринт комнат и коридоров, в тишине которых таилась опасность с женским лицом.

Наверху следов пребывания жуткой женщины-скримера не обнаружилось: дом снова затаил дыхание, словно наблюдая за ситуацией в ожидании развязки. Напряжение росло.

Немец медленно продвигался вперёд, сгруппировавшись в боевой стойке, байкер шёл за ним. Тёмные углы просторных комнат настораживали.

Острое лезвие коснулось живой плоти. Четырёхлистник вскрикнул, и его бас волнами раскатился по дому.

– Полоснула, падла! – сквозь зубы процедил он, хватаясь за бок.

Незнакомка снова пропала. Её появление было непредсказуемо, мрак был для неё домом, а эта мерзкая усадьба – личным миром. Немец начинал паниковать.

Новый вражеский удар коснулся его. Возникнув из ниоткуда, женщина набросилась на него с ножом и повалила на пол. Хрупкая, тощая, страшная, но ужасно сильная – Немец с трудом мог противостоять её натиску, еле сдерживая вооружённую ножом руку.

– Убери! Убери её! – вопил он.

Она истошно кричала, глаза безумно блестели, а плотные волосы хлестали Немца по лицу. Кудряшов схватил её за шиворот и швырнул в стену почти добросив до потолка. Маньячка упала на пол и снова растворилась во тьме, как зловещее бестелесное создание.

Четырёхлистник подал руку побитому Немцу и тут же получил удар в спину – тёплая кровь заструилась по его лопатке. Женщина вновь скрылась в темноте.

– Бежим, когти надо рвать, Лёха! – закричал обезумевший от страха Фриц, вскакивая с пола.

Схватив байкера за косуху, он поволок его за собой, бездумно увлекая в коридоры безвременья. То и дело натыкаясь на тупики и запертые двери, Немец метался по дому в поисках выхода, страшась остановиться хоть на секунду, чтобы привести мысли в порядок. Окровавленный байкер всё тяжелее передвигал ноги, Немец своими слипшимися от крови глазами высматривал солнечный свет. Выбежав в холл, он, не сбавляя шаг, вынес входную дверь с плеча и рухнул в снег…

Солнце режет глаза… Сердце хочет вырваться наружу, сотрясая грудную клетку ударами. Свежий воздух опьяняет.

Немец тяжело дышит, его руки – в крови. Кудряшов тяжёлой поступью выходит из затхлого склепа на террасу: он прихрамывает на левый бок и придерживает плечо.

Фриц лежал на снежной подстилке, когда за спиной Четырёхлистника появилась она – бледная длинноволосая женщина – Анна Черепкова, пациентка, сбежавшая из психбольницы имени святого Варфоломея. Дьяволица в прыжке обхватила ногами Четырёхлистника и, взявшись за его косу, как за поводья, оседлала рыжеволосого богатыря. В её правой руке сверкал кухонный нож – самое популярное орудие убийства среди маньяков. Отрывистыми взмахами Черепкова наносила колющие удары под рёбра Кудряшова. Лезвие входило в живую плоть, а выходило с брызгами крови. Неугомонный байкер, одержимый жаждой жизни, противостоял ей на пределе своих возможностей. Издавая крик, подобный кличу берсерка, разъярённый Кудряшов, пытался сбросить Черепкову, как лось сбрасывает волка со своего загривка. Он махал ручищами, рвал на себе одежду, неистовствовал в попытке дотянуться до костлявой наездницы за своей спиной. Силы его покидали.

Крайний миг жизни даёт последний шанс. Мифическое второе дыхание может вдохнуть силу в израненную плоть: так школьник, одержимый яростью и оскорблённый несправедливостью, отбивается от хулиганов, мать спасает дитя, пробуждая в себе нечеловеческие способности, а обуянный жаждой жизни безнадёжный больной – выздоравливает. Лёха Кудряшов, ещё секунду назад бывший жертвой, воспротивился судьбе, переломив её план и выступив наперекор смерти: он завёл свою могучую правую руку за левое плечо и выдернул маньячку, как назойливого клеща. В этом жесте была вся воля, вся жизнь и мужество, сосредоточенные в Четырёхлистнике: он дал отпор, сделал невозможное.

Черепкова взвизгнула, как побитая псина, и врезалась в стену, после чего заскулила и на четвереньках уползла в свой холодный мрак. Обессилевший бородач замертво рухнул прямо на Фрица.

Из его тела сочилась кровь. Он молча лежал в объятиях Немца, закрыв глаза. Его огненно-рыжая борода была пропитана ошмётками красных сгустков, напоминая губку крупной фракции. Тяжёлое тело рослого байкера было бездвижно. Горячая кровь плавила холодный снег.