Кто-то лохматый смотрит на нас. Часть вторая.

Из чемодана шло жёлтое свечение. Аккуратно в ряд лежали фигуры. Куклы. Но нет. Они были живые. Только с закрытыми глазами. Лохматые, все в чёрной шерсти. И запах, запах… отвратительный запах серы.

На улице шёл мелкий снег. Была оттепель, безветрие, как будто природа решила помолчать. На озере потрескивал лёд, жалуясь на переменчивость температур. Мне казалось, что озеро живой организм, со своими эмоциями, мыслями. В морозы трещал лёд, иногда, до декабрьских холодов, когда вода ещё не схватилась панцирем, озеро издавало порой утробные звуки, словно большая собака, ждущая миску еды от хозяина. Сейчас лёд тоже потрескивал, но как-то иначе, немного игриво. Наверное, у льда хорошее настроение, подумал я.

Поднял голову, посмотрел на падающую снежную крупу. На мгновение показалось, что взлетаю. Туда, вверх. Я такой герой-одиночка, стремящийся ввысь, к миллиардам миллиардов галактик и звёзд, спрятавшихся там, за рыхлыми влажными январскими облаками вологодчины.

- Всё, Андроля, идём. Значит так, Демидов живёт в бараке для одиноких. Там девять комнат, пять на первом и четыре на втором. Насколько я знаю, сейчас там занято шесть, Демидов уехал и в командировках еще трое, эти… как их, ну, сверхсрочнки –связисты. Поехали сигналку ставить в Шексну. Значит, бухают только в двух. Отлично, почти никого нет, - Грибовский быстрым шагом направился к тропе на край острова. Там начинались короткие широкие мостки, ведущие к посёлку, на краю которого, ближе к берегу, и стоял нужный нам барак.

Действительно, когда мы подошли к бараку, там горело два окна на первом этаже. Грибовский остановился напротив одного из них.

- Глянь, старшина Зинатуллин отжигает.

Я посмотрел в окно. За равными тюлевыми занавесками долговязая фигура Зинатуллина, облачённая в тельняшку, приплясывала на месте. Было видно, что Зинатуллин в хорошем натсроении, размахивает руками, что-то объясняя сидящему перед ним. Тот, сидящий, как я заметил, курил, выпуская клубы дыма. В комнате явно стоял дух веселья. Как говорится, собеседники собирались «порвать баян».

- Надо же, этот Зинатуллин каждые выходные квасит. И откуда столько сил у человека. Сам такой весь испитой, а всё заливает в себя. Мда, жизнь конвойная…, - Грибовский скептически поджал губы.

- Ну, знаешь, Саша, возможности человеческого организма до конца не изучены. Говорят, что смертельная доза алкоголя для среднего человека, это литр водки. Сразу, за один присест. Зинатуллин выпивает больше. Но есть одно «но». Он с утра закидывает в себя ноль пять, потом в обед поллитра. И вечером еще поллитра. А между обедом и ужином пивко, бутылки три-четыре. В общем, живёт на всю катушку. Как панки. Которые говорят, что будущего нет.

- У этого Зинатуллина большое будущее. Прослужит здесь ещё пару лет, потом его какая-нибудь бабёнка подберёт. Он же, в принципе, мужик неплохой. Добрый, всегда анекдот расскажет по случаю. Квасит, как ненормальный. Ну, так это понятно. Поработай с таким контингентом. Даже самый ярый трезвенник начнёт бухать, - Грибовкий вздохнул и, понизив голос, сказал – ладно, идём. По лестнице тихо давай, чтобы эти друганы не спалили.

Зашли внутрь, по старой деревянной лестнице поднялись на второй этаж. Пахло сыростью и чем-то кислым.

- Слушай, а что ты хочешь? Просто постоять у двери? – я говорил шёпотом.

Грибовский махнул рукой. Тише, мол. Подошли к двери, крашеной серой масляной краской. У ручки были видны следы от двух старых замков, аккуратно замазанные пластилином. Ручка была старая, со стертым никелированным покрытием, под которым проступал жёлтый металл. Виделась ячейка нового замка, врезанного недавно.

- Как ты откроешь? Не понял я что-то, - я смотрел на Грибовского.

Тот, ничего не говоря в ответ, достал из кармана штанов связку отмычек. Интересно, подумал я, где это он их достал. Хотя, наверняка заказал на промзоне в Шексне, для дембельского сувенира. Многие заказывали у «контингента» ножи-финки с наборными ручками из пластмассы или вот такие отмычки, или разные поделки из дерева, в основном порнографического характера.

Наконец, после минутной возни, Грибовский открыл дверь.

- Так, Андроля, свет не включаем, - он стал подсвечивать фонариком пол, потом стену.

Обстановка была достаточно простой, я бы даже сказал убогой. На гвоздях, вбитых в деревянные стены, на которых были наклеены куски обоев и географических карт, висели нехитрые пожитки Демидова. Олимпийка, куртка с капюшоном, две офицерские рубашки. Очень скромно, подумал я.

Стол, рядом табуретка и стул с излохматившейся седушкой. Кровать, застланная армейским одеялом. Грибрвский наклонился, встал на четвереньки и заглянул под кровать.

- Так, Андроля, смотри, какой здоровенный чемодан.

Он подсветил фонариком боковину.

- Слушай, Андроля, ты ничего не ощущаешь, а? Чем так пахнет?

Я действительно почувствовал резкий запах. Сначала, когда мы зашли, пахло типичным холостяцким жильём. Несвежими носками, дешёвыми сигаретами, наверняка без фильтра, какой-то прокисшей едой. Ну, это понятно, простые мужики, типа Демидова, аккуратностью в быту не отличаются. Но сейчас я почувствовал резкий, всё перебивающий запах чего-то другого. Серы, точно, серы.

- Э, Андрейка, это из чемодана несёт, ничё се! – Грибовский повернул голову ко мне, - стрёмно мне чего-то, Андрейка – держи хвост бодрей-ка.

- Саш, давай двигать отсюда. Не нравится мне всё это.

- Не, ты постой, братишка. Пришли, вторглись в чужое пространство, так надо того… выяснить всё. Чую я, что Демидов этот не простой мужик, что-то в нём есть. Может, он побег готовит для кого-то, а? Надо узнать всё. Давай чемодан откроем, здесь похоже без ключа.

Грибовский рывком выдвинул чемодан.

- Тяжёлый, и пахнет, пахнет сильнее!

- Давай, Саш, быстрее… времени мало, посмотрим, и всё, надо уходить.

Он щёлкнул старыми замками, откинул крышку.

Из чемодана шло жёлтое свечение. Аккуратно в ряд лежали фигуры. Куклы. Но нет. Они были живые. Только с закрытыми глазами. Лохматые, все в чёрной шерсти. И запах, запах… отвратительный запах серы.

- Что это… что? Меня сейчас вырвет! Смотри! – Грибовский, стоя на коленях перед открытым чемоданом, внезапно начал часто-часто открывать рот, словно рыба, вытащенная на берег.

- Саша, Саша… что с тобой? Что?

- Вот! Вот! Они живые!

«Куклы» начали вставать и садиться. Словно большие бобры, мелькнуло у меня в голове. Глаза медленно открывались. Точнее, это были не глаза живых существ. Такие глаза я видел у змей. Есть такие крупные фото змеиных голов в учебниках и пособиях, где фотографы делают крупно съёмку головы кобры, например, или другого гада. И вот такие глаза были у этих существ. Безо всякой мысли, неподвижные. Страшные и беспощадные именно в своей неподвижности.

Существа достаточно проворно начали подниматься вертикально вверх. Именно подниматься, словно на невидимых ниточках. Глаза стали ярко -жёлтыми и смотрели на нас не моргая. Я услышал, как вокруг зашумело, затрещало, словно в сильный дождливый день в лесу. Именно такое было ощущение. Фигуры поднялись в воздух примерно на высоту человеческого роста и начали кружиться вокруг нас в каком-то диком и очень страшном хороводе.

Я почувствовал подступающую тошноту к горлу. Еле сдерживая спазмы, наклонился к полу, в ушах стоял гул. Словно миллионы пчёл кружились вокруг нас.

Грибовский вскрикнул и упал навзничь. Как сидел на коленях, так и завалился спиной назад, на дощатый пол. Я хотел закричать, окликнуть его. Открыл рот, но ничего не мог произнести, ни единого слова. Словно парализовало.

Одно из существ подлетело, именно подлетело к лицу Грибовского. Он лежал с закрытыми глазами. Обморок.

Чёрное мерзкое туловище с короткими лапками, покрытыми жёсткой блестящей щетиной, остановилось, приблизилось к лицу Грибовского. Существо открыло рот, точнее, пасть. Я увидел ряд мелких острых зубов, как у акулы. Оно склонилось над лежащим сержантом и выпустило облачко жёлто – бурого цвета, словно пар. Облачко приняло форму двух вытянутых колбасок и быстро влетело в ноздри Грибовского. Он глубоко вздохнул.

«Что это? Что? Как мне страшно… надо бежать, бежать!» - я попытался развернуться, стоя на коленях и доползти до двери. Но нет, тело не слушалось меня. В ушах стоял гул. И ещё какое-то потрескивание, словно в радиоэфире.

Что-то хлопнуло меня по плечу. Я обернулся. Нет! Перед лицом была морда существа с ярко-жёлтыми глазами, с хищно оскалившейся пастью. Моя очередь, успел подумать я, и провалился в бездну.

Небо. Серое небо с рваными краями облаков. Еле видимыми. Похоже было на серые промокашки из того, далёкого-далёкого детства. В 1975 году я пошёл в школу и первые два года розовые промокашки были в школьных тетрадках, это я запомнил. Но надо мной было небо, зимнее серое небо. Только почему-то я смотрел на него сквозь толстые прутья ржавой арматуры.

Что это, где это я? Посмотрел по сторонам. Сердце бешено забилось в груди, в голове застучали молоточки.

Это был прогулочный двор зоны. А я сидел у стены, грубо отделанной серой штукатуркой и смотрел на серое зимнее небо.

Посмотрел машинально на руки, на грудь. На мне был серый ватник с тёмными горизонтальными полосами, на груди нашивка с фамилией. Прочитал… чуть не закричал от ужаса. Озябкин! Озябкин! Второй корпус, камера такая-то!

Подскочил. На какие-то секунды бетонные стены пошатнулись. Закружилась голова. Я смотрел по сторонам. Да, точно! Прогулочный дворик! И я в нём в бушлате зэка Озябкина! Что происходит? Это какой-то сон, надо быстрее выйти из него. Подбежал к металлической двери в стене, дёрнул за приваренную ручку. Металл холодил руку. Закрыто! Нет, это не сон… это какая-то чудовищная явь.

- Чего забегал-то, осуждённый? – послышался чей-то голос сверху.

Посмотрел наверх. На кромке стены стоял я. То есть солдат внутренних войск, в бушлате, в шапке-ушанке. Но это был я. Я стоял, ощущая, как липкий ужас пробирается по всему моему телу, откуда-то снизу. И скоро он полностью овладеет мной.

- Ты чё уставился, Озябкин? Чего зыришь? Проблемы есть?

Я молчал. Тот, на стене, начал раздражаться.

- Э, Озябкин, с какого ты смотришь так? Может, память отшибло? Тебе сидеть здесь еще и сидеть. Давай, гуляй, дыши кислородом!

- Что здесь происходит? Что за разговорчики с контингентом?

На стене возникла массивная фигура старшины Демидова.

- Да вот, товарищ старшина, осуждённый странно себя ведёт. Может, дежурному по корпусу доложить?

- Погодь, погодь… разберёмся сами. Сами, зачем мелочь всякую капитану докладывать. Верно, Озябкин?

Демидов смотрел на меня. Внезапно его глаза стали как два жёлтых маленьких прожектора. Меня охватил ужас.

- Эй, вы чего там! Давай меня обратно! Это же я, я! Рядовой Акимов!

- Рот закрой, зэчара! – заорал солдат. То есть я, это я кричал на меня самого.

- Озябкин, ты что придуриваешься? Что, в ШИЗО захотел опять? Сейчас организуем. Ты того, не балуй тут… отгуляй своё и в хату давай обратно, - Демидов свербил меня жёлтыми глазками.

Я его не слушал. Подбежал к стене, подпрыгнул, хотел достать руками их сапоги. Бесполезно, слишком высоко.

Заскрипела металлическая дверь, кто-то схватил меня за плечи, отшвырнул к стене.

Два контролёра сноровисто били меня в углу. Удар под дых, я стад хватать воздух ртом. Потом в плечо, ещё раз в плечо. Последний удар был в грудь, и я потерял сознание.

Очнулся в камере.

Я лежал на койке. Первое, что увидел – желтоватый потолок, освещаемый небольшой лампой над дверью. Попробовал пошевелиться. Не смог. Я был крепко привязан ремнями-стропами к койке. Такое иногда практиковали с буйными зэка. После этого обычно следовал срок в ШИЗО. Но я был в камере. Пока был.

Как ни странно, но голова работала нормально. То есть была какая-то последовательность в мыслях.

«Так, я значит в теле Озябкина… Это после того, как мы пришли к Демидову на квартиру. Так… а что там было?» При этой мысли у меня страшно разболелась голова, будто в неё начали запихивать гантели. Ещё немного, и она просто разорвётся. Закрыл глаза. Боль вдруг остановилась. Это произошло одновременно с лязганьем засова на двери. Дверь распахнулась, в камеру подул лёгкий сквозняк. Видимо, в коридоре были открыты окна. Так иногда делали контролёры, открывали форточки в затхлых коридорах старых монастырских построек.

В камеру вошли Демидов и Грибовский.

Я смотрел молча на них, а они на меня.

Грибовский, казалось, был абсолютно безразличен. Неожиданно его глаза начали желтеть и превратились в два маленьких прожектора. Глаза Демидова тоже стали желтеть.

- Да вы что! Что с вами! Товарищ старшина! Саша! Это же я, я, Андрюха Акимов! А ну, развяжите меня! Ну, быстро, я всё расскажу!

- Ты что, Андрей, не понял, что с тобой произошло? – Демидов говорил глухо и не спеша. Спокойно так говорил.

- Быстро! Быстро развяжите! Опера, опера позовите! Он вам даст, он вас под трибунал подведёт!

- Тсс… не ори так, как потерпевший, - Грибовский заговорил неожиданно низким для него голосом.

- Да вы что… вы что творите-то! Это я, я! А кто Озябкин? А?

Демидов смотрел на меня жёлтыми змеиными глазами.

- Что, хочется обратно в своё тело, да? Знаю. Тебе сейчас очень страшно. Очень. Ты испуган как тогда, в детстве, помнишь? Когда воспитательница, ну, вредина эта, Зинаида Павловна, заперла тебя в кладовку около кухни. Уж больно ты был шустрый мальчонка… Да… травма такая была у тебя.

Я не удивился. Я уже ничему не удивлялся.

Демидов сел на табурет, намертво привинченный к полу камеры, около стола. Расстегнул шинель.

Китель под шинелью был расстёгнут, и я видел красную кожу шеи, густо поросшую чёрными жёсткими волосами.

- Ну, вот что… ты меня слушай внимательно. Слушай. Молчи. То, что скажу, запомни, и никогда никому не рассказывай. Иначе умрёшь. Сдохнешь. Ты понял меня, Андрей?

Я молча кивнул. Демидов посмотрел на Грибовского.

- Что, развяжем осужденного, сержант?

- А он того, не взбрыкнёт? Может, того… опера позвать, спросить.

- Зачем звать. Пусть опер у себя на диванчике поспит. Дежурство суточное, зачем его отвлекать.

-Так что, развязать?

Демидов кивнул.

Ремни ослабли. Я попробовал есть на кровати. Получилось не с первого раза. Мышцы затекли и одервенели. Сел, стал разминать запястья.

Грибовский отошёл к противоположной стене, сжимая в руке дубинку.

Демидов смотрел на меня жёлтыми глазами.

- Ты знаешь, кто я? И кто теперь ты?

Я мотнул головой, - Хватит загадками говорить. Давайте по делу. Что, кто… и вообще, как это всё называется?

- Ну, как называется, тебе не понять. Хоть ты парень городской, начитанный. А вот не понимаешь многих вещей. Скажу так, по-нашему, по - мужицки… ты теперь у меня в круге моём. Потому что я есть сила, которая всё и вращает по своим орбитам вокруг нас.

- Чего? Ты что, старшина, сбрендил?

- Хм… а ты сейчас где? Правильно, в теле зечары конченого Озябкина. А он в твоём теле. И ему это очень нравится. Он просто в восторге. А знаешь, почему так вышло?

- Ну, и почему, и вообще… это что за телепортации такие?

- Вышло так потому, что ты сунул нос в то, что не положено никому знать из смертных. Есть вещи, о которых люди узнают только там, за порогом жизни. Понял меня, солдат?

Я смотрел на Демидова. Было в нём что-то неуловимо страшное сейчас. Я почувствовал, как дикий, первобытный ужас накатывает на меня.

- Ну-ну, тише, тише, солдат, не волнуйся так… Ты всего лишь в теле человека, человека греховного, который будет гореть в аду. Может быть, достаточно скоро. Не ты, а твоя душа в его теле. Понятно так объясняю, человек?

- Я… да, да… похоже на то, что понятно. И понятно мне, что ты, Демидов, не человек. А кто ты?

- Не важно, - Демидов вздохнул, потянул носом, - ты вот скажи, ты в переселение душ веришь?

- Ну, так… может быть.

_ Что значит может, человек? Ты сейчас разговариваешь, находясь в теле сорокалетнего испитого и прочифирённого зечары, с признаками туберкулёза и цирроза печени. Тебе осталось жить лет семь. Или меньше, если будешь борзеть и в ШИЗО неделями околачиваться. Все мы смертны.

- А можно мне того, обратно? Не хочу я так быстро на встречу с прадедушкой отправиться, а?

- Я знал, что ты так скажешь. Знал. Я даже знаю, что будет дальше, - Демидов смотрел на меня жёлтыми буравчиками и я впервые увидел, как в них мелькнуло какое-то любопытство. Ну, скорее даже интерес.

- Так вот, солдат, я взял просто твою душу и отправил её в место, угодное мне.

- Кому это «тебе»? Яснее можно говорить?

- Осади. Не дерзи. Я та сила, которая может многое.

- Э… ты что, посланник от Господа?

Демидов молчал. По лицу я понял, что сказал что-то не то. Стало опять очень страшно.

- Нет. Не посланник. Я часть той силы, которая управляет и направляет вас, ничтожных, которые верят, или наоборот, не верят, в белый и добрый образ боженьки. Который сами и придумали себе.

- Это как? Поясни за базар? – я подумал, что зря я так вот, как-то дерзко разговариваю.

- Есть вещи, про которые ты, маленький солдат, узнаешь только там… перед входом в Нечто. Это не будет страшно. Это будет необычно.

- Так, а дальше-то что? Давай, Демидов… или как там тебя, Люцифер что ли? Давай меня обратно, хочу обратно к себе в тело!

- Похвально. Очень разумно и понятно. Тебя я отправил в тело зечары и садиста не просто так. Дай, думаю, посмотрю, как парень себя вести будет. Точнее, его душа. Тело-то у Озябкина слушается, нормально там всё… эрекция его радует ночью. Как бы не натворил чего там, в роте-то… в самоволку убежит ещё к девицам поселковым с птицефабрики… а что, дело молодое…

- Перестань! Давай меня обратно! Ты что хочешь? Не зря ведь пришёл? Хочешь, чтобы я душу, как Фауст, тебе продал?

Демидов вздохнул. Потянул носом воздух.

- Как-то душно здесь… а скоро и серой запахнет. Как, не испугаешься, человек?

- Хватит! Не тяни! Что хочешь? Душу? Давай, давай, что там надо подписать… и чем? Кровью, так?

Демидов смотрел на меня змеиными глазами. Его взгляд стал опять пустой и беспощадный.

- Нет, не так. Сейчас. Ты сиди смирно, не дёргайся.

Он встал, подошёл к койке и положил мне здоровую красную ладонь на голову.

…Невский проспект. Солнечный день. Кажется, ранняя осень. Такой знакомый Невский. Но что-то в нём изменилось. Что… стало много торговцев. До армии такого не было. Вот художники около Гостиного Двора, тут же продавцы газет. Газеты новые, необычные, политические. Какой-то мужик в чёрных галифе, в чёрной косоворотке, держит трёхцветный флаг. Бело-жёлто-чёрный. Странный такой флаг. Я иду по Невскому. Армия позади, а впереди такая большая и интересная жизнь. Девушки в лосинах, в красных, зелёных. Ножки такие симпатичные. Смотрят задорно. Перешёл Думскую, иду к Казанскому собору. Постоял немного на переходе. Как много людей… удивительно видеть такую нарядную толпу на Невском после безлюдья Вологодчины. На остановке автобусов в сторону Восстания стоит тележка на колёсиках. Надписи на сделаны криво, через трафарет. «Настоящие американские хот-доги! Теперь в Ленинграде!» Пахнуло жареными сосисками. Около тележки какой-то энергичный мужик что-то объясняет парню, видимо, продавцу. Мужик модный, в джинсах голубых, в кроссовках финских Karhu. В общем, модник-огородник.

Я подошёл к тележке.

- Ты, Костя, зря не мороси. Быстрее, быстрее работай… Раз, взял булку, сунул сосиску, в неё этой горчицы долбанной и кетчуп из бутылки… раз, и всё! Семнадцать секунд! В салфетку сунул, в руки отдал. Спасибо сказал! Всё! Делов-то!

- Так это, Евгений Викторович, я так и делаю… быстро всё.

Мужик начал горячиться, это я увидел.

- Ты быстро? Ты тормоз перестройки, Костя! Ты получаешь почти десять долларов в день! Ты богач! Я наблюдал за тобой вчера… и сегодня! Вон оттуда, от угла! Ты словно сонная муха, Костян! Я тебя уволю, ты мне весь бизнес портишь!

Мужик быстро обернулся. Увидел меня.

- Тебе чего, парень? Сосисон?

- Не, работать хочу! Хот-доги продавать.

Мужик цепко смотрел на меня. Карие глаза как буравчики. Такие «считывают» человека мгновенно. Я подумал, что очень нагло себя веду. На меня это не похоже. Что это? Явь или сон?

Демидов убрал ладонь с моей головы.

- Ну, что видел?

Я вздохнул. Всё это было так необычно и очень пугающе.

- Ну так… видел Невский. Солнечный день. Народу много. Я на работу просился к какому-то мужику… кооператор, похоже. Буржуй.

- Да, человек делом занимается. Евгений Викторович его зовут. Ты познакомился с ним сейчас там… в будущем. Так вот, слушай теперь меня внимательно, солдат.

Демидов опять отошёл к табурету. Сел, потёр кулаками глаза. Это был такой трогательный детский момент, словно Демидов маленький мальчик и трёт кулачками глаза. Грибовский стоял, не шевелясь. Мне даже показалось, что он одервенел. Как солдат из сказки об Урфине Лжюсе.

- То, что ты увидел, ожидает тебя в скором будущем. После дембеля, солдат. Это был Евгений, Женя, короче говоря. Кооператор, так называй его. Предприниматель, если говорить так… нормально. Купец. Он, кстати, сидел здесь, ну, не в этой камере, в в сорок второй… Недолго был, потом просто на строгач отправили. Так вот, солдат. Ты будешь работать у него, ну, устроишься на работу… на Невском сосиски продавать. Это нормальная работа. Потому, что, солдат, ждут скоро вас всех большие испытания, изменения… страна изменится, мир станет другим…а ты будешь работать с Евгением. Потом станешь его командой, ну, будешь близок к нему. И когда придёт время, будете вы делать великие дела, нужные Ему. А я скоро после этого приду к вам.

- Кому это «ему»? А? И почему я буду работать у него? Не понял я, Демидов.

- Много вопросов, солдат… Ты хотел, кажется, всё обратно отыграть, да?

Я кивнул.

- Давай, говори, согласен или нет. Если откажешься, я уйду сейчас, и всё будет уныло и тупо. Ты будешь гнить здесь, на зоне. А Озябкин будет веселиться и брать от жизни всё, что захочет. Ты меня понял?

- Да! Да! Давай! Хочу обратно, хочу в своё тело!

Демидов обернулся и посмотрел на Грибовского. Тот начал пошатываться, и медленно поворачиваться вокруг своей оси. Я заворожено смотрел на него. Грибовский начал вращаться, всё быстрее и быстрее. Резко запахло серой, в ушах стоял гул и треск. Как тогда. Радиоэфир, машинально подумал я.

Теперь это был уже не Грибовский. Это было существо, покрытое чёрными жёсткими волосами, напоминавшее бобра. Только… Только с рожками и хвостом! Я смотрел и не мог пошевелиться. Ужас накатил на меня тягучей мазутной волной и обволок всего, словно истукана. Не мог пошевелиться, а только смотрел и смотрел.

Вокруг меня свистело и гудело, стены камеры исчезли, была просто серая мгла. И кто-то лохматый смотрел на меня. Сквозь вой и свист. Смотрел и приближался. Я почувствовал дурноту от вони, от запаха серы и чего-то мерзкого.

«Всё, Андрей, пришёл твой час… не робей, Андрей», - в голове крутилась дурацкая фраза. Вой и свист усилились. Сознание покинуло меня.

- Тебе чего, парень? Сосисон?

- Не, работать хочу! Хот-доги продавать.

Мужик смотрел на меня. Волевое лицо, рот с жёстким нижним контуром. Такому человека ударить очень просто.

- А ты откуда такой борзый? Взял и спросил сам. Молодец, - мужик рассматривал меня внимательно.

- Да вот, работу ищу. После армии, сейчас деньги нужны. С людьми умею разговаривать, общения не боюсь.

- Да, вижу, что трепло. А где служил?

- Да так… в Вологодской области. Это… зону охранял недалеко от Белозерска.

- Ух… тринадцатая рота, что ли? – мужик оживился, - Ха, знакомые места… Значит так, давай, позвони мне утром. Завтра утром. Я тебя на точку определю, посмотрим, что ты за фрукт. Вот, возьми визитку. Телефон есть, я на нём с десяти до четырнадцати. Звони, парень.

Я шёл по Невскому к Адмиралтейству. Сентябрьское солнце начинало припекать. День был хорошим, я это ощущал. Настроение улучшилось. Странно, почему я так нагло подошёл и спросил этого человека о работе. Что-то было такое, что привело меня к нему именно сегодня, именно на это место. Хот-доги… ну и что. Это только начало.

Достал кусок картона из заднего кармана джинсов «АVIS». Отошёл к парапету Мойки. «Евгений Викторович Пригожин» было написано в верхней части визитки, и на обороте «Номер для окончательных решений». Телефон, телефакс.

Завтра буду звонить.