Страх.

Был вечер, по-весеннему тёплый, и на реке, блистая россыпью хрусталя, купался свет заходившего солнца. Утки вышли на берег отряхивать крылья и хвосты. Вот пролетела стрекоза над камышами, которые, прогибаясь, шушукались с южным ветром.

«Завтра буду на море», — радовался десятиклассник Саша, улыбаясь солнцу, которое пригревало щеки. Он стоял на высоком берегу и, положив руку на пояс, отмахивался от противных комаров.

За спиной переминалась с ноги на ногу Лидочка. Она изредка поглядывала на мальчика, и то и дело возникало пугающее желание обнять его.

— Гхм, — кашлянула Лидочка, — Мы будем готовиться к… к контрольной?
— Мне ещё вещи собирать, — он расстелил куртку на краю берега и уселся, сделав вид, что вот-вот упадёт.
— Осторожно!
— Ха! Да ладно тебе…

Она рассмеялась, хотя было неприятно, и подсела. Охряная юбка стерпела натиск потных ладоней. Одно дело думать о том, что говорить; другое готовиться и поджидать момента. Задрожит ли голос? В каком порядке выстроить слова? Только бы не промямлить.

— Мне кажется, — сказал Саша с пренебрежением, — ты меня совсем не слушаешь.
— Что ты, слушаю… — пролепетала Лидочка, хватая ртом воздух. «Он всё это время говорил! А я не слушала…» Ей стало противно от себя. «А это что? Таймер?». Следя за тем, как истекали десять минут, добавила, — просто задумалась… о… о… биосинтезе?

Саша поучительно затряс пальцем.

— Слушай внимательно! В последний раз объясняю! Он для того нужен, чтобы клетка не умерла. Им она лечится. Итак, дальше…

И снова Лидочка будто бы оглохла. «Надо делать вид, что слушаешь и всё в порядке. Дыши, не забывай дышать!». Она цеплялась глазами за каждую травинку, камешек, вслушивалась в дыхание ветра, привносившее с деревенских садов и угодий ароматы алычи, черешни, но всё равно дрожала. Незаметно пролетело время, исчезло терпение Саши.

Он встал и зафыркал.

— Слушай, Лид, ты издеваешься? Я тебя спрашивал или воздух? Раз спросил, два, три, пять…

Лидочка вскочила, задыхаясь, чтобы оправдаться. И… Нога съехала по влажной траве. Девочка кувыркалась, летела, набивая синяки о камни и ветки, прямиком в реку. Брызги! Хорошо, что мелководье.

Лидочка не поняла, что случилось, а когда попыталась вдохнуть, то в горле, в ушах и в носу зашуршала горькая, зеленая вода.

— Мать… твою… — выдавила девочка, вылезая на берег, и закашлялась.

Уже не объяснить, отчего текли слёзы: от стыда? Боли? От собственной неуклюжести? Её лицо покрылось морщинами, скривилось, но в миг — разгладилось. «Он всё видел, всё видел… Какой позор…».

— Лидочка! — вскрикнул Саша. Он сбегал со склона, его лицо мелькало перед ней белым пятном, от воды, попавшей Лидочке в глаза, всё смешалось. Мальчик тут же укутал девочку в куртку и, как бы невольно, прижал к груди.
— Вот, не мёрзни, — а сам подумал: «Как просто. И приятно? Вот бы не отходить, не прекращать…»

Она улыбнулась в душе. С головы до ног промчалась волна трепета. Её сменило мощное облегчение. Тонкие руки горели на его плечах, и было сладко от мысли, что Саша любит, беспокоится, спас… Лицо у него приятное, доброе, а теперь казалось красивее, великодушнее. И подбородок такой мужественный, и грудь могучая, теплая. Лидочка задышала жаром и выпалила:

— Я люблю тебя.
— Хех, ты чего? — мальчик нервно заморгал. — Не… я не готов. Не люблю тебя, нет…
Она опешила. Концы губ, вот-вот готовые надломиться, поднялись к небу.
— Но… Да? Чёрт. Да, я понимаю. — Лидочка попятилась, заторопилась подниматься, сжимая кулаки. — Мне надо идти. Спасибо, что помог. Прости. Чёрт…

Повесив куртку на плечо, Саша заложил руки в карманы. Не осмелился проводить Лидочку взглядом.

«Всё нормально, всё нормально, — повторяла она, всхлипывая. — всё нормально».

Тропа до деревни коротка, людей встречалось много. Как назло здоровались, смотрели в лицо. Она отвечала кивком. Перешла на бег. Вот дом. Отперла калитку, совсем не заметив приветливого скрипа. Разулась, раскидав кроссовки. Не долго думая она прошагала в комнату и хлопнула дверью, и провернула ключ, с нажимом — чик! Царапка на сердце замка. Рана. Кровать скрипнула под трясущимся телом, и пальцы вцепились в подушку.

***
Стемнело. Лунный свет размазался по реке. Из камышей, квакнув, выпрыгнула Саше на ботинок огромная жаба.

— Пошла вон!

Он отскочил и сжал кулаки, морщась от злобы и страха. Надоело. Достали комары, укусы, писк в ушах. Да, Саша намеренно не сопротивлялся, позволяя тварям лакомиться кровью. Так и надо, поделом. Но иссякло терпение, на лбу выступил пот, заурчало в животе, и жутко было представить лица родителей; шлялся не пойми где, грязный, как порося, с вещами не помог.

«Только ругают, критикуют», — он стиснул зубы и затопал к лесу, за которым ревели машины и резко светили желтым фонари. Смятая куртка жалко шуршала в кулаках.

«Как навозная муха, на свет… и что мне сказать им? — утёр рукавом лоб, огляделся, не останавливаясь, и жадно заглотал воздух. — Что я девочке отказал?»

Мама расхохочется, а папа закатит глаза. Теперь Саша ухмылялся сам, разгораясь, мысленно копировал родительскую манеру речи: «Любовь! Любовь! Любовь! Возвышенное, дорогое, золотое… люби раз и навсегда…»

Подумать только! Всегда считал любовь болезнью тупиц, а тут втюрился. Он рассмеялся и заметил, что высоченные стволы елей сменились бетонными столбами фонарей, а свежий, хладный воздух наполнился вонью бензина, клубничных вэйпов и табака. Саша потёр глаза и закашлялся, когда мимо пролетела машина. Двигатель ударил по барабаным перепонкам гудением. Взрослые тащились хмурые, сгорбленные. Глаза слипались, пялились в телефоны. Дети с бледными лицами и красными носами плелись сзади, а когда мама с папой не видели, корчили рожицы Саше. Мальчик грозил им кулаком.

«Конечно, мне поделом… Всё же… лучше бы вас…»

Перевёл дыхание, направился к дому. Дом был за углом. Угол — в паре кварталов отсюда.

Может, рассказать?

«А зачем? Мама заведет шарманку: «Все соки выжать решил? Делай уроки! Зря репетиторов нанимали? Любовь-любовь…». Папа лишь поддакнет».

Саша ускорился.

«Идиоты! Критикуют, не слушают. На хрен. К чертям!»

Он замер перед хрущёвкой. В вымытых окнах третьего этажа горел свет. Ужинают. Саша взял опавшую ветку из палисадника, сел на лавку возле подъезда и соскрёб присохшую грязь с ботинок.

Губы припекало малиной, нежилось сердце. Теперь было не о чем думать, и поток мыслей не заглушал телесные намёки. Теперь мальчик наедине с жуткой правдой. Любит. Чёрт возьми, любит. Вспомнил, как обнял, хотел задержаться… Нет, это не максимализм. Не симпатия. Любовь не спутаешь ни с чем. От неё, как от рака, не излечишься.

***

— Задолбали твои училки, — возмутилась мама на переднем сидении авто и посмотрела на мужа с надеждой. — Гады, да? Знают же, собрались на море. А тут, видите ли, все должны эту контрольную написать.

Саша перевёл взгляд на папу. Крепкие пальцы побелели на руле.

— Давай быстрее, — буркнул отец, глядя на сына в зеркало заднего виденья. Мальчик туго сглотнул.

— А ты чего боишься так? — рассмеялась мама. — Небось, не учил?

Напишет он на высший балл, безусловно. Подавил желание оправдываться отчасти потому, что придется рассказать о случившемся вчера, отчасти, чтобы позлить маму.

Не дождавшись ответа, она громко выдохнула и заворчала: «Вечно так… что один, что другой. Игнор! Как будто меня здесь нет».

— Было бы неплохо, — ядовито ухмыльнулся папа.

Женщина сжала губы.

— Было бы неплохо заехать на заправку, — прибавил он и взглянул на сына. — Ждём тебя, давай быстрее.

Саша и пошёл, и написал контрольную на отлично. И всё же, волновался. Тревога усиливалась с каждой напрасной попыткой отыскать Лидочку глазами. Только когда зазвенел звонок, и с первой парты, задрав нос, поднялась девушка, он испугался вовсе. Чёрные джинсы свободного кроя сменили девичью юбку. Теперь это Лида. Хладнокровная, спокойная девушка с тонкими подкрашенными губами, распущенный прядями. Ни заколок, ни сверкающего взгляда.

Всё это Саша заметил и не уложил в голове. Не смекнул он, с какой стати за ней, тихоней, из класса выпорхнули Катя и Аня — местная пресловутость? И как Лида общалась с ними, говорила? Без ступора, заикания, так, будто дружили они с тех самых пор, как впервые переступили порог школы.

Следом выскочили Егор и Миша. Качки. Хулиганы. У обоих карие глаза, ни прыщика на лице, обладатели бархатного баса. Саша вскипел от ревности, злясь и на себя. Проворонил же счастье.

«Ты где?» — написала мама.
«В жопе» — сказал он под нос и вышмыгнул из кабинета.

Коридор был охвачен смехом Кати и Ани. Миша ухмылялся, хоть его острота и не тронула Лиду. Егор шутканул похлеще, как раз тогда, когда мимо проходил Саша, и к хохоту Кати и Ани прибавился звонкий смех Лиды. Каждое её фальшивое «хи» отяжеляло Сашу чувством утраты, окрыляло Егора довольством собой и вводило Мишу в ревность.

Тем и кончилось, что ничем. Хотя…

***

Прошло тридцать лет.

Саша, шмыгая носом, прокрался на цыпочках в прихожую. «С моими-то габаритами», — усмехнулся он, почесывая второй подбородок. В комнатах темно. Значит, жена и дети спят. «Это я удачно попал!». Стянув кроссовки, скривился, и задрожал, когда снял влажную, местами запачканную землею куртку. От него пахло рекой и потом. В животе заурчало. «Издевательство, — насупился он. — лучший хирург в городе, а крохи во рту за весь день не было!»

На кухне перебился бутербродом, слопал две холодные котлеты и запил стаканом холодной воды. Переоделся и лёг спать. Облезлая кушетка жалостливо скрипнула пружинами. Он дышал ртом. «Ну, молодец, заболел… поделом…», — он то ворочался, сжимался клубком, вспоминая Лидочку и теплый, весенний пейзаж, и сразу сменял его в голове холодным, серым и влажным, с чёрной рекою, у которой засиживался по вечерам после работы. То засыпал, то распахивал глаза, вздрагивая, когда скрипели пружины.

Той ночью не спалось и Лиде.

В другом доме она села на кровати, проводя влажным языком по сухому рту. С окна на белую мебель и обои светила луна. «Всё не то, — подумала Лидочка и взглянула на мужа».

Это был высокий блондин с бакенбардами. Гордый, он полюбил Лиду за то, что она больше слушала, чем говорила. По субботам — пикники, по воскресеньям — вечера в кино и кафе. Счастливая, хорошая, нормальная, скучная жизнь.

— Ты чего? — спросил он.
— Да так, сон дурной.
— Ложись, завтра годовщина.

Кивнула, легла. Муж обнял, поцеловал в лоб. А она все смотрела в окно поверх могучей спины, на луну, и сдерживала слёзы.

Годы прошли, люди поменялись, а луна, как и воспоминания, прежние чувства, бессмертна, всегда незаметно с нами. Вдруг Лидочка задержала дыхание. Одна и та же мысль приходила каждый вечер. Сон уже смешал соображения, глаза закрываются — и нельзя сопротивляться томной дурноте сознания, точно взгляду кобры.

«Я не с тем. И дом это не мой, и мебель, и жизнь не моя». Она чувствовала на плече руку, ощущала колючие волоски, «моя клетка…», — вздрогнула и заснула.

Наутро пробудилась Лида. В ногах смятое одеяло, рядом — никого. Дверь в ванную открыта, пахнет кофе и лавандовым шампунем, значит, мужа нет дома. Свернулась и задремала. Глаза открыла через час и поняла, что смотрелась в зеркало, вымытая, одетая. Потом взяла сумочку, вышла на улицу. До свидания в кафе оставалось…

— «Двадцать минут! Что за перерыв такой?!», — Саша откинулся на спинку в кабинете и постучал по животу. Жалостливо посмотрел на урну под столом, набитую стаканчиками «Dim coffe», и размял шею. «Конечно, на ногах с пяти утра!..». Накинув куртку, вышел из больницы.

До кафе недолго, оно в конце улицы. «Ростбиф? Котлету с пюрешкой?» Он облизнулся, вспомнив, что не успел позавтракать. Обычно выходил из дома раньше, чем проснется семья. «Срочный вызов», — врал он супруге, чувствуя неприятное, приевшееся брожение в животе. «Теперь-то я поем», — улыбнулся и опешил. Любой замрёт при виде черного платья с треугольным вырезом на спине, высоких каблуков, и от запаха, абрикосового аромата, что исходит от волос.

Но Саша замер, потому что узнал Лидочку.

— Мы знакомы? — сориентировалась Лида.
— Эм, простите, не думаю.

Изо рта хлынуло арабикой и спертостью. Он сжал губы и огляделся.

Лида поглядывала на него свысока, зевала. А в груди тем временем тряслась, сгорая от любви, прежних страхов и женских инстинктов Лидочка. Оба чувствовали недостающее счастье. В воздухе тот самый запах алычи. Солнце изнежило лица теплотой. Саша и Лидочка подходят, смотрят друг на друга и удивляются тому, как изменились.

— Извините, — опомнилась Лида, — я видимо обозналась. Меня ждут, я пойду.

Саша почесал затылок. На языке горький привкус яблока — жена обещала на ужин пирог.

— Да, и я тоже