Серый

Его все звали «Серый», и он уже давно привык к этому прозвищу. Настолько, что скорее удивился бы, назови его кто Сергеем или, тем более, Сергеем Геннадьевичем. Он давно не помнил своего прошлого имени — в том смысле, что та жизнь (так он привык думать) уже ничего для него не значила. Теперь он был совершенно свободен. В мире не осталось ничего, что бы его обременяло, сдерживало, трезвило. Правда, теперь ничто и не вдохновляло, не заставляло сердце биться чаще. Жизнь стала невероятно проста и понятна: бьют — беги, дают — бери. Можешь забрать силой? Забирай или оставь, как тебе будет угодно в этот момент. Словом — свобода.

Он лежал на земле, в паре десятков метров от железнодорожных путей, и задумчиво теребил свисающий колосок. Пузырьки от настойки боярышника валялись рядом, но это старые. Сегодня и вчера Серый не пил — просто не хотелось. Сам не понимал почему, такого с ним очень давно не случалось. Пальцы землистого цвета, распухшие от грязи, с черными по краям ногтями, выковыривали семена из травинки.

«Что это? Похоже на овёс. Надо же, растёт на пустыре среди сорняка, а ведь из него пекут хлеб», — Серый представил ароматную горячую буханку. Вспомнился родной город и магазин при хлебозаводе, куда родители посылали его купить «два белых и один чёрный». И он всегда именно так говорил продавщице: «Дайте мне два белых и один чёрный». Этой фразы было достаточно. Позже, когда они переехали в другой город, оказалось, что местные называют белый хлеб булкой, и от этого крошечного факта мальчик Серёжа чувствовал себя ещё более одиноким.

Вообще последнее время Серого одолевала депрессия. Мысли о смерти и о вечности, о том, что столько лет он живёт и не знает зачем… Он не хотел и не вызывал их в памяти, но они будто преследовали его. Он стал всё больше проводить время в одиночестве, бродил по лесу близ города или приходил сюда — в зависимости от погоды.

Солнце медленно опускалось, подводя к концу ясный и жаркий день. Вдали послышался гудок поезда, очень скоро он, стуча колёсами, промчится совсем рядом. Благо, ездят они здесь не слишком часто. Серый мог выбрать и лучшее место для ночлега, но предпочитал одиночество, а в более тихих местах можно столкнуться с другими «бомжами». Высокая трава полностью скрывала его от мира. Погожий день хорошо прогрел землю, и спать можно было прямо так, ничего не подстилая.

Конечно, за такую беспечность позже придёт расплата: будет болеть спина, а может быть, и почки, но наперёд Серый думать отвык. План же на несколько часов вполне ясен: спать и видеть тревожные сны, в которых тоже обычно нет никакого смысла. Но не в этот раз…

— Серёжа.

Голос прозвучал настолько близко, что Серый, вмиг вынырнув из полудрёмы, подскочил, но рядом никого не оказалось.

Уже стемнело. Окна и фонари спального района вдали, в подслеповатых глазах Серого, походили на скопище светлячков. Стояла тишина, только кузнечики стрекотали в траве и где-то далеко провыл гудок паровоза.

«"Белочка" что ли стрезу посетила?» — подумал он, снова ложась на землю.

Спать больше не хотелось. Он не сомневался, что «словил глюк», но вот одна деталь: голос был очень знакомым. Несколько минут он перебирал в памяти собутыльников, продавщиц в ларьках, полицейских — всех тех, с кем обычно взаимодействовал, но напрасно.

Голос что-то всколыхнул в нём, что-то давно забытое. Как будто мама стоит у плиты, на всю кухню пахнет вкусными блинами. Сейчас она сделает ещё несколько, и самые первые даст ему, Серёже, конечно, полив их растопленным маслом и посыпав сахаром. На кухне тепло, и утреннее солнце светит в окно. Мама в синем халате и шлёпанцах, такая красивая и тёплая, а на душе так хорошо, так уютно…

Слёзы хлынули сразу потоком, как будто убрали заслонку и эту реку больше ничего не могло остановить. «Найдёшь в душе опустошённой вновь образ матери склонённой», — родились в памяти строчки. Серый не знал, откуда они там взялись, не знал, есть ли у них автор и продолжение, но новая волна рыданий заставила согнуться пополам. Случись увидеть его в этот момент, случайные прохожие наверняка брезгливо обошли бы этого эмбриона-переростка, который явно чего-то не того выпил, а может, и вовсе сумасшедший.

— Плачь, плачь! — прозвучал голос снова и замолчал.

Но Серый слышал продолжение: «Плачь, плачь, пусть твоё сердце станет мягким». Слова принадлежали тому же источнику, но уже не звучали извне, скорее родились глубоко внутри.

— Да кто ты такой?! — захрипел Серый. — Что тебе надо от меня?! Я же сейчас сдохну!

Серому правда казалось, что он умирает от страшной муки. Но в ней была и странная сладость. Ему нравилось слышать интонацию матери в этом голосе, хотя она же мучила его больше всего.

— Тот, кто знал тебя всегда.

Голос больше не звучал снаружи, как в самый первый раз. А после этих слов их диалог и вовсе перешёл на самый тайный и глубокий уровень — тот, где уже не нужны слова.

Он всё так же лежал, скрючившись, на земле, и рыдания сокрушали его приступами. Внутри он чувствовал пустоту, но не чёрную бессмысленную, к которой так привык. Оказалось, что это было его наполнение, а теперь оно вычерпано. Каждая попытка осознать своё состояние заканчивалась новым приступом плача.

«Господ…», — хрипел он всхлипывая, — «Господи… Иисусе Христе…»

Слова древней молитвы сами родились в душе, вместе с ещё одним светлым образом: бабушка стоит в полутёмной комнате перед иконами Богородицы и Спаса Нерукотворного.

«Гос…», — ещё раз прохрипел Серый и затих.

Было ещё неловкое движение правой рукой, как в попытке перекреститься. Но рука безвольно упала на землю, глаза застыли, смотря на небо, и больше ничего не выражали.

Всё так же стрекотали в траве кузнечики. Едва заметный тёплый ветер колыхал разорённый пальцами Серого колосок.

Прогрохотав вагонами, промчался ночной поезд. Люди в нём ужинали «Дошираком» или готовились ко сну, курили в тамбурах, оглядываясь, чтобы не попасться проводнику. Поезд скрылся из виду, и снова наступила тишина.