За старшего.

Однажды мы с Настей остались дома одни. Перед этим, помню, стояли мы в прихожей, а перед нами — мама и папа, одетые в пальто:

— За старшего, — кивнул мне папа.

— Слушайся брата, — сказала мама моей сестренке, переглянулась с папой, убрала с кончика его губ кусочек яичницы, и они оба весело сказали:

— Не балуйтесь.

И ушли. Когда цоканье маминых каблуков и нерасторопный шелест папиных туфлей в подъезде прервал хлопок дверей лифта, я строго взглянул на сестру и сказал:

— Теперь мы незнакомцы. Ты меня не знаешь, и я тебя.

— Больно нядя! — кхекнула Настя, вскинула носик и прошла в родительскую.

А я вбежал к себе, захлопнул дверь, отжался, прыгнул, вскинул руки с ликованием и побежал играться с машинками. Хочешь — бесись! Хочешь — включай телик и поедай морожное, можно прям с миской. И ведь никто не поругает за шум, не попросит вынести мусор и не крикнет через все комнаты: «Иди сюда!», а потом, когда ты придёшь с претензией: «Просил же, не орать! Сложно к комнате подойти?», тебе обязательно скажут: «Не огрызайся, мальчишка…»

Я поднял голову и прислушался к шуму в соседней комнате. Бегали, прыгали; скрипели пружины кровати. Вот, всё стихло. И стало мне не по себе. Без мамы с папой дома всегда тихо, как обычно бывает, когда кто-то поругается, и все молчат.

Видимо, Настя чувствовала то же, что и я, потому что в родительской опять зашумели.

Я приложил к стене ухо — тишина. А если она тоже стоит у стены, как я, и слушает, что я делаю? Щас наделает делов, а отвечать мне. Что она там — ракету запускает? Вдруг, она подпрыгнула на кровати, задела своей большой головой люстру — и валяется теперь без сознания? Бр-р-р! Может, закуталась в одеяло, чтоб согреться, стала палец сосать и забыла, как его высунуть, и задохнулась, и умерла в муках?

Так. Надо что-то делать. Я же брат, за старшего меня оставили. Ну, идти первым не вариант. Что я, как будто испугался и прибежал?

Надо напугать, чтоб сама пришла.

Тут я завыл, по стенам залупил и по полу начал топать: топ-топ! Бам-Бом-бум! А-у-у-у!

В коридоре дверь — бах! Слышу, к моей комнате летят, мчатся, вижу, ручка поворачивается, тогда я — хоп! — на стул, и как будто уроки учу.

Сестренка вбегает, искривленные губы залиты слезами:

— Блатя, блатя! Там хлёпают, бегают!

Я обнимаю её и говорю:

— Ну, чего ревешь, беззубик! Брат с тобой, успокойся, никому в обиду не дам.

Настя услышала и сразу реветь перестала, только похныкивала теперь и посапывала. Хоть её больше любят, чем меня, и хоть я пугаю и дразню её беззубой, ведь у неё нет двух молочных зубов, люблю я Настю сильно-сильно. Только когда никто не видит. А то подумают, что мне с мелкими хорошо!

— Слушай, — сказал я, — а давай поиграем.

У Насти округлились глаза, и она закивала.

— Ты хватай подушки, — продолжил я, — любые, что на глаза попадутся, только не из моей комнаты, гоняйся за мной и бей.

Догонялки — моя любимая игра, особенно веселее убегать!

Сестренка вприпрыжку рванула в родительскую, взяла папину подушку и замерла у меня на пороге. Улыбнулась — и как давай брата гонять по квартире.

Подушка прилетала в ноги, лицо и руки. Тогда Настёна звонко смеялась и била меня с удвоенной силой. Ножки короткие, ума кладовка, зато быстрая — аж жуть!

В конце концов Настя загнала меня в угол родительской комнаты, детская, наивная моська приняла коварные черты. Как с этого было смешно! У меня онемело лицо, а ещё было чувство, будто я захохотал живот до дыр. Тут я рухнул на пол, задыхаясь от смеха и страха, а Настя запульнула в меня подушку и попала в полку с книгами.

Я закрыл руками голову, вскрикнул, и на меня шмякнулись Есенин, Чехов и Тургенев — бам-бам-бам! — и помялись.

— Ничего, потом уберем, — сказал я с отдышкой испугавшейся сестре, достал подушку, задел ещё тройку книг, мамин кубок за лучший вязанный шарфик в районе, как будто в этом нет ничего страшного, и вернул Насте оружие.

И опять она улыбнулась, снова загорелись щёки; как мне нравится, когда Настя такая — веселая, радостная, активная! Как звезда или комета. И пусть лупит меня по лицу, а перья из подушки устилают пол квартиры, я счастлив, счастлив с ней.

Я выбежал в хол, зверенок этот — к шкафу. Распахнула его и давай в меня — сандалями да туфлями, пока не остановилась, чтобы передохнуть, а я ей не повторил:

— Потом, потом уберём.

Но потом мы ужасно проголодались и достали шоколадный торт. Его мама вместе с Настей спрятали от папы до воскресного вечера.

Прикончили мы вкусняшку в комнате родителей, на кровати, в моей-то перья летали, а в своей сестренка не разрешила. С перемазанными шоколадом лицами и пальцами мы пошли на кухню помыть руки в молоке, потому что воду открывать, как и включать плитку, нам запретили.

Я достал холодную бутылку молока, помог сестренке придвинуть к раковине стул, мы залезли и не успели отвинтить крышку, как у входной двери щёлкнул замок.

Так нас и застали.

На свете белом не забуду маминого лица. Ни одно в мире не покраснеет так, как тогда у моей мамы. Папино же было как снег, оно всегда такое, когда у мамы красное.

— Что это?! — вскрикнула мама, оглядывая беспорядок, и взглянула на меня, как на врага народа.

Вот тебе и за старшего! Кто ж знал, что время пролетит так быстро? Я с жалостью посмотрел на сестренку. Настя выдвинула нижнюю губу, округлила глаза и тихо пролепетала:

— А это… блатик всё…