Бедняк и соловей
Жил-был бедняк Окугава, гравюры делал. Одним вечером прискакал к нему гонец от императора Такэ и говорит: «Сделаешь тысячу сюжетов за неделю, дам тысячу рё». Окугава хитрый, греется у очага и на гостя не смотрит. А посланец не уймётся: «Сжалься, Окугава-сан, иначе не сносить мне головы…». Ему в ответ: «Давай две». — «Две?!.. Ну… будь как тебе угодно».
Получил Окугава деньги и не нарадуется, думает: «Всегда к сроку поспевал, и тут успею. Можно и отдохнуть».
Побрёл в таверну и напился сакэ, из таверны — в театр, из театра — в игорный дом; проиграл деньги. Так и прошла неделя. Вернулся Окугава в последний вечер домой: ни капельки не сделано. Всю ночь за работу брался, зря кисти да бумагу марал — лыка не вяжет. «Поди, успею ещё…», — успокоился он, глядь — а за окном рассвет, густой туман с озера, и топот копыт императорской лошади звонче и звонче:
…тык!-дык!-дык!
…ТЫК!-дык!-ДЫК!
…ТЫК!-ДЫК!-ДЫК!
Окугава заплакал: «Погиб я, погиб!», упал на колени средь хибарки и взмолился: «Боже, помоги пьянице-пройдохе!». Откуда ни возьмись на окошко слетел соловей и давай петь-чирикать: «Император едет, всё никак не подъедет!». — «Соловушка, милый, помоги. Что хочешь дам!».
А соловушка: «Ничего мне не надо от пьяницы-пройдохи!»
— Прав ты, соловушка, прав! Пусть отрубят мне голову…
А на улице уж кричат возницы, останавливаются и фыркают взмыленные кони… по дорожке идёт к дому император… в дверь стучатся…
Соловей как взмахнет крылом — и дверь на петлях замрет, чирикнет по-свойски — и лошади умолкнут; а в хибаре тотчас тепло, уютно и свободно станется. «Кто ты, соловушка?», — завороженно спросит Окугава, не вставая с колен. А соловей: «Я — Бог дружбы и весны. Знаю тебя, Окугава. Гравюры делаешь — в них природа живёт. Дар у тебя божественный». Соловей ходит по подоконнику, смотрит на Окугаву с любовью и мудростью да поговаривает: — «Вот тебе деньги, на столе отыщешь мешок. Да семь дней свободы в придачу! Шанс второй тебе дарю».
— Спасибо, соловушка, спасибо! Зачем меня спасаешь?
— Я трунил, ты ударить не посмел, смерть свою принял. Тебе и награда. Будем друзьями!
И улетел.
Смотрел Окугава вслед птице и не понимал: радоваться ли, печалиться ли? Вдруг сон? А деньги? Пошёл к столу и нашел целый мешок, а внутри… Монет вдвое больше императорской платы, за всю жизнь не видывал бедняк столько золота! Успокоился Окугава и вспомнил, что не выспался. «Вот встанет солнце над домом, тогда и сяду за работу», — решил он, устроился на теплом сене и забылся.
Но когда настал полдень, Окугава проснулся с урчащим животом и сказал себе: «Вот наемся хорошо и сяду за работу», — и сварил миску риса, и каждое зерно жевал по часу. Когда съестное кончилось, Окугава хмыкнул: пить охота. Взял деньги, побрёл в таверну и снова загулял, а к работе не прикоснулся; и прошла вторая неделя. Соловей опять товарища выручил: денег прибавил вдвое больше прежнего и на семь дней императорский приход отсрочил.
Живёт Окугава на соловьином волшебстве уже сто лет: богатеет, не стареет и наглеет. Давно переехал он во дворец: шириной — вся Япония, высотой — гора Фудзи. Приёмы устраивает знатные, ни в чём не нуждается. Сам император ему не помеха, в казне нет столько денег, сколько у Окугавы распихано по кладовым. И решил Окугава покончить с соловьем.
Выходит вельможа на балкон замка, и тысячи девушек расстилают перед ним дорожку из мягких лепестков роз. Небо в красном, солнце заходит.
— Э, соловушка, — командует Окугава, — слети ко мне, иначе худо будет!
Проходит по сопкам ветер, откуда ни возьмись слетает на холодные перила соловей. Окугава ставит руки на пояс и не думает падать на колени: «У меня и замок, и деньги, и слуги, и лучшие стрелки. Ха… Будешь и ты, канарейка, мне служить!». Соловей не отвечает, глаза его наполняются слезами отчаяния… Окугава бранится: — «Что? Не видишь, попугай, кто перед тобой? А ну! Кланяйся мне, как положено… Служить будешь!»
По команде в соловья летят пять острых стрел. Соловей поглядел на Окугаву в последний раз и пропал, чуть стрелами не застигнутый.
— Пир, пир горой! Победа над Богом, га-га-га! — воскликнул Окугава и устроил ночной кутёж, чтобы неясную тревогу заглушить.
Проснулся он утром — вокруг темно, дует сверху ли, снизу ли, пахнет сеном и рисом. Окугава встал с кровати и поплелся в темноту, спотыкаясь; нащупав ручку, вышел на улицу. Было здесь так светло, что зарезало глаза, и так жарко, что на лбу выступил солёный пот. Пахло тиной и рыбьей чешуёй. Огляделся Окугава: «так это двор моей хибары!». В самом деле — перед ним заросли полыни да дорожка к озеру. «Сплю я, значит, ещё…», — решил Окугава.
А той минутой по тропе из деревни бежал и звонко смеялся мальчик.
— Э, — окликнул Окугава, — поди сюда.
Мальчик притих и повиновался.
— Да?
— Не приезжали его величество император Такэ за гравюрами?
— Как же? Умерли они давно, на войне. Триста лет назад.
— Триста! — и Окугава как захохочет! — Ну и соловей, ну и мудрец! Глупый дурак… Ха-ха-ха!
— А вы не знали, дедушка?
—«Ах ты…», — но Окугава охрип. Что-то камешками осыпалось на пальцы ног. Закричал, доковылял до озера испуганный вельможа, смотрит — а в отражении старик дрожит. «Что же это, я?.. Да как же, когда…», — и трогает себя за щёки, за нос… одни кости… Тут его скосило, надломило, перевертело наоборот, медвежьей шерстью покрыло, одно лицо человечье осталось. «Прости, соловушка, прости», — завыл Окугава и с болью упал на коленки. — «Верни меня, верни…»
Бедный мальчик завизжал и бросился наутек в деревню. Там-то родителям об увиденном рассказал, и долго жители гоняли факелами да палками чудовище из чащи.
Есть в Японии озеро. Говорят, ковыляет в зарослях его терновника заколдованный Окугава и, как осенний ветер, грустно, грустно воет: «Прости, соловушка, прости… Верни меня, верни…». И раз в году, весной, пролетает над теми берегами соловей и роняет в воду чистые слёзы, думая: «Нет, так и не исправился Окугава».
Спасибо
Почему все деньги мира?
По аналогии с этой задачкой:
Сразу в лоб, с первого же предложения. Гравюры (и в Японии, и везде) не пишут. Их вырезают на дереве (как в Японии) или вытравливают на металле. Гравюра — это не графическое, а рельефное изображение. С вырезанной на дереве гравюры можно делать оттиски на бумаге — это некий аналог печатного станка, позволяющий растиражировать одно изображение. И когда вы видите цветную картинку с подписью «японская гравюра» — это именно оттиск с резного изображения, иногда сделанный краской, иногда раскрашенный вручную по черно-белому оттиснутому контуру. Так что «писать» Окугава мог только картины.
Если у нас на дворе период Эдо и в обращении ходит золотой рё, а горожане гуляют по театрам и игорным домам, то прислать гонца и тем паче приехать к художнику на коне мог только сёгун. Император в то время — это затворник, всю жизнь не покидавший дворца в Киото, полностью устраненный из политической жизни страны и окруженный огромным количеством религиозных табу, которые напрочь исключали любые самостоятельные действия с его стороны.
Бумага и только бумага! Пергамент — это Европа. Япония и Китай — страны бумажной письменности. А кожа животных в Японии эпохи Эдо была дефицитным продуктом (скотоводства почти нет, коневодство в упадке, дичь закончилась) и шла на шорно-оружейные изделия и доспехи.
По этой фразе можно подумать, что Окугава исповедует запрещенное в Японии христианство. А обычный японец на его месте молился бы либо милосердной Каннон (она же бодхисаттва Гуан-инь), либо Семи богам счастья, а то и персонально Бэндзайтэн, покровительнице искусств. Кстати, соловей в качестве посланца или аватары Бэндзайтэн смотрелся бы лучше, чем в качестве несуществующего «бога дружбы и весны». Дело в том, что «весна» в японской культуре часто используется как иносказание для любви, особенно физической (например, эротические гравюры назывались «сюнга» — «весенние картинки»).
В японских домах только раздвижные двери. Петли — европейская придумка.
Сено — скошенная для животных трава. А откуда у бедняка домашняя живность? Соломенной рогожкой укрывались бедняки, на камышовых циновках спали. Солома — от обмолоченного риса, камыш — дармовой, что вдоль реки растет.
Так дворец или замок? И то, и другое никак не вяжется с выбранной эпохой. Да, я понимаю, сказочная гипербола не нуждается в реалистичности. Но дворец — это только для правителя страны. А правителем может стать только потомок Аматэрасу, точка. И, кстати, дворец императора — одноэтажный. Землетрясения вообще сильно ограничивали высотность японского строительства — шестиэтажный Осакский замок уже был чудом из чудес, небывальщиной и невидальщиной.
А замок — это военное сооружение. Чтобы построить замок в Японии времен Эдо, нужно стать сёгуном или тем, кому сёгун не указ. И тут дело не в богатстве, а в наличии войска.
Как можно было бы обойти этот момент, не ломая общую канву:
1) или построить усадьбу «просторнее и краше императорского дворца, крыши золотом крыты, дворы жемчугом усыпаны», то есть с упором на немереное богатство вместо высоты и размеров.
2) или отметить, что Окугава «всех богатством и могуществом превзошел, на дочке сёгуна женился и сам в свой черед сёгуном стал». Тогда уже можно и замок себе отгрохать, и личным войском обзавестись.
Не было в Японии войн в период Эдо, а императоры в войны не ввязывались со времен Реставрации Кэмму. В период Эдо император был настолько изолированной и сакральной фигурой, что перед ним было запрещено произносить слова «кровь» и «смерть» — считалось, что они могут осквернить божественную сущность Сына Неба.
А весь период Эдо с театрами, гравюрами и тавернами-идзакая продлился чуть больше 250 лет…
По изложению:
— много ошибок в оформлении прямой речи;
— лыком-то не вяжет — ошибочное смешение фразеологизмов «лыка не вяжет» (т.е. пьян) и «не лыком шит».
— постоянные перескоки из прошедшего времени в настоящее. Местами оправданные («глядь — а за окном рассвет»), местами — нет («По команде в соловья летят пять острых стрел. Соловей поглядел на Окугаву в последний раз и пропал, чуть стрелами не застигнутый.»)
По идее и содержанию: начиналось хорошо, но когда текст свернул в сторону очередной вариации на тему золотой рыбки, мне стало грустно. Потому что «Сказка о рыбаке и рыбке» предостерегала от алчности и неумеренности в желаниях, а сказка о бедняке и соловье говорит, что благими намерениями вымощена дорога в ад и накормить художника — значит убить художника. Перестав нуждаться в хлебе насущном, Окугава умер как художник (ни одной картины с тех пор не нарисовал) и преобразился в чудовище. Какую же мораль отсюда следует извлечь? Меценатство — грех, ибо оно развращает творческих людей и снижает их мотивацию творить? Кому суждено спиться и деградировать — тот деградирует, что с божьей помощью, что без нее? Такой себе вывод, если честно…
Таверны… ну, тут скорее вопрос, насколько правильно переводить идзакая как «таверна». Но кабачки, где не едят, а только пьют и закусывают, вполне имели место быть и пользовались популярностью. Были и постоялые дворы, где клиенты получали комнату с питанием и выпивкой.
Хотя холостой японец, внезапно разбогатевший, скорее пошел бы прожигать денежки в «цветочный квартал». Там и нальют, и споют-станцуют не хуже, чем в театре, и приласкают со всем профессиональным пылом. «Все включено», как говорится.
начиная с годов Гэнки (1570-1573) Нобунага стал заявлять о своём происхождении от Тайра-но Сукэмори, внука Тайра-но Киёмори.
И полное имечко себе приписал — Ода Кадзуса-но сукэ Тайра-но асон Нобунага, то бишь Ода — правитель Кадзуса, слуга династии из дома Тайра — Нобунага.
командовать парадомсëгуном буду я!» Пришлось заранее представляться сыном лейтенанта Шмидта)демон-разрушитель знал толк в развлечениях:)
В первом варианте соловей намеренно хотел, чтобы окугава превратился в того, кем стал, в то, что в нём долгое время сидело, притупляемое бедностью, и потому одаривал деньгами. А в конце — в качестве урока — заколдовывал. Но это вышло бы слишком коварно.
Если посудить по Пропу то конечно скучновато. Даже в сказке о золотой рыбке было больше битов.
Наверное не хватает мотивации волшебного существа. В золотой рыбке она была благодарна. А тут просто так все деньги мира.
Нормальный бедняк, продавал гравюры. Получив очень большие деньги, начал пить, гулять, играть в азартные игры, работу забросил. Под угрозой смерти от заказчика бог в образе соловья без серьезной причины пожалел его, подарил ему деньги и отсрочку.
Но бедняк почему-то не воспользовался подарком и продолжил пить, гулять и т.д.
Снова по неизвестной причине соловей продолжил свою благотворительную деятельность, при этом каждый раз давал денег в два раза больше (почему), чем в предыдущий раз. Бедняк (теперь уже богач) построил себе дворец больше, чем вся Япония (куда делись японцы?) и решил почему-то взять соловья в подчинение. Наконец соловей понял, что этого человека не перевоспитать и превратил его в старика, отправив в будущее за 300 лет вперёд.
Теперь заколдованный старик в виде чудища бегает в зарослях терновника и просит прощения у Бога-соловья. А соловей раз в году пролетает над этим местом и роняет в воду несколько своих слёз (тоже непонятно зачем).
Конечно, как-то перекликается с нашей золотой рыбкой, но в Японии видимо гораздо более суровое отношение к тем, кто не слушается богов.
Замечание по тексту – гравюры не пишут, а вырезают. Ну и предыдущие комментаторы тоже некоторые ошибки подметили.
Главное – зачем этот почти пересказ нашей рыбки на японского соловья. Автору вполне по силам придумать свою японскую сказку, может даже на основе японского эпоса.
А вот это зря
Лучше было бы:
И постоянно кружат на чудищем вороны, злобным карканьем раздирая воздух.