Снег

Был ли похож снег 1903 года на снег 1917? Теперь и не вспомнить. Теперь лучше совсем ничего не вспоминать.

Снег, как и та, прошлая жизнь, жалобно хрустнул и безропотно искрошился под неопрятной тяжестью большевистских сапог.

Император Николай II отрекся от престола, и нам, подданным уже не существующего государства, спешно пришлось покидать больше не принадлежавшие нам город и страну.

Санкт-Петербург (они называют его Петроградом) страшно лихорадило. Город простуженно кашлял дымом навсегда уплывающих параходов и задыхался чадом безвозвратно уходящих поездов.

Нас лихорадило вместе с городом. Все мы были безнадежно и смертельно больны. «Меланхолия», как называют в Европе эту странную неизлечимую болезнь, стала молчаливой спутницей многих из нас.

Мозглый каземат на восемь шагов, ржавая грязная койка и рваный кусок хмурого неба — мои последние реликвии в этой мрачной сиротской крепости.

Через девять часов их тоже не будет. Через девять часов я и сам перестану быть.

Я гляжу на летящий сквозь прутья решетки траурный снег и вспоминаю февраль далёкого 1903 года. Снега тогда...

Снега тогда оказалось так много! Измученные работой дворовые не поспешали, и улицы Петербурга напоминали иллюстрацию к зимней сказке.

Город звенел морозным воздухом и замирал радостным ожиданием. Со всех сторон возбужденно шептались: «Царская семья устраивает костюмированный бал!»

Император мечтал возродить обряды московского двора и утраченный русский костюм.

За огромные деньги гости заказывали роскошные наряды, украшенные мехами и драгоценными камнями. Лучшие портные города трудились, не покладая рук.

Лучшие фотографы были приглашены в Зимний дворец, чтобы запечатлеть великосветскую публику в национальных костюмах. Честь быть сопричастным этому выпала и мне.

Весь Петербург танцевал в Зимнем дворце в тот февральский вечер. Это был последний большой бал в истории Империи.

(«Это была ярмарка тщеславия! Здесь продавались оплаченные кровью рабочих совесть и честь», — скажут большевики.)

Император предстал в образе царя Алексея Фёдоровича, императрица — его жены Марии Ильиничны.

Гости не уступали царям в самобытных костюмах. Дамы блистали в нарядах боярынь, в русских сарафанах и кокошниках. Мужчины облачились в костюмы стрельцов и сокольничих.

В большом зале, шествуя попарно, они отдавали поклон по-русски императорской чете.

Венцом бала был русский танец, его исполняли двенадцать искуснейших пар. Очень красиво выглядела зала, наполненная древними русскими людьми!

Снег 1917 года вязкий и источенный. Двор Петропавловской крепости грубо истоптан следами сапог.

Я стою у липкой загаженной стены и смотрю в красные лица своих палачей.

Будто стыдясь, снег заползает к ним в ноздри, щиплет их щеки и слезит им глаза.

Я не вижу их терпеливо вскинутых винтовок, не слышу, как отвратительно щелкают их мерзлые затворы.

Сквозь свою камеру-обскура я гляжу на великую княгиню Елизавету Фёдоровну, на великого князя Сергея Александровича.

Я говорю им: «Сейчас будет вспышка». Я веду отсчёт — раз, два...