Голос Йори

Пляшущие тени от пламени факелов. Крики ярости и боли. Пропитанная ненавистью тьма. Она бежит. Толпа и страх гонят ее в неизвестность. Страх за себя и за него. Она прижимает руки к пока еще плоскому животу. Влад уже мертв. Или еще сражается за них, но все равно обречен. Искра новой жизни внутри нее – все, что осталось от рода. Сгорающие на кольях Невесты рычат и воют позади. Толпа безжалостна и беспощадна. Но это прошлое. Унося еще не родившееся, но живое отродье Цепеша, она бежит в будущее.

Тени пляшут за спиной. Тени колеблются на стенах. Темноту вокруг кровати немного разгоняет дрожащее пламя одинокой свечи. Голос мамы совсем тихий.

– Прародительница оставила записи, но не свое имя. Как умолчала и об имени того, кто проклял ее. Кто-то очень сильный и могущественный. Почему не убил – тоже неизвестно.

Маленький огонек трепещет в темноте. Идущий от свечи ароматный дымок притупляет боль, но она все еще здесь.

– Сын графа не увидел свет. Вместо него родились беззубые девочки-близняшки – Проклятие убило акусы. Так и продолжается. У отродья Влада Цепеша дети рождаются лишь один раз. Всегда девочки. Всегда близнецы. Одна теплая. Обычная колдунья, почти без магии. Силу получает вторая – холодная. Силу и короткую жизнь. Все холодные умирают молодыми.

Огонек свечи резко наклоняется от дуновения из открытого окна и почти гаснет, но упрямо выпрямляется и продолжает гореть. Вьется ароматный дымок. Боль неохотно отползает. Рассказ-видение тает, растворяясь в глубине веков. Глаза начинают слипаться…

Кап-кап-кап… Размеренный равнодушный звук. Метроном, отсчитывающий последние мгновения жизни. Другой жизни.

Пронзенный острыми шипами, фейри-дракончик неподвижно лежит среди белоснежных с золотыми полосками цветов. Розоватая пыльца висит густыми облаками над каждым кустом, сладкий аромат щекочет нос. Это он привлек фейри в папин питомник. Глупыш… гибкие плети моле выпускают шипы и бьют ими очень быстро.

Кап-кап-кап… Мелкие шарики падают на глянцевый темно-зеленый лист, скатываются по ложбинке в середине и бесшумно исчезают. Кровь дракончика желтоватая, прозрачная, похожа на розовое масло, только запах другой – горький. Пыльца дурманит голову, папа много раз предупреждал – она опасна. Начинаешь видеть то, чего нет и хочешь видеть это снова и снова. Наверное, он вскружил голову и фейри – глупыш же совсем крошечный.

Слезы размывают красивые цветы и мертвого дракона. Это неправильно, крылатые – даже маленькие и глупые – не должны висеть на шипах, как кусок мяса на вертеле, они должны парить в небе.

– Йори, стой!!

Пыльца моле туманит голову, в глазах мутится – то ли от розового дурмана, то ли от слез. Она бежит к дракону с синими полосками на крыльях. Он будет жить и снова воспарит, надо только укрыть его в ладонях.

Удар. Боль пронзает тело, швыряет вниз. Белоснежные с золотыми полосками цветы окрашиваются алым.

Кап-кап-кап… Янтарные шарики падают на глянцевый лист и скатываются, рисуя на темно-зеленом размытую красную дорожку. Она ползет к дракону. Он будет жить и снова прилетит к ее окну, и будет клевать семечки моле из глиняной миски.

– Остановись, не надо!!

Гибкая плеть бьет рядом – острые колья взрывают землю. Розовый туман наполняет тело легкостью. Она летит к дракону.

Удар. Боль и тяжесть вминают в землю. Длинные шипы пронзают раскинутые руки. Сверкающие черные глаза наполнены яростью.

– Ты всегда была дурой, – шепчет Илинка.

Дыхание сестры обжигает. Они пришпилены друг к другу обломанными кольями шипов, они почти едины.

Кап-кап-кап… Она прикована к земле. Дракон умирает. Илинка кривит губы:

– Ты всегда верила в сказки. Глупая. Глупая, как твои любимые фейри.

Удар. Удар. Удар. Злые плети моле бьют наотмашь. Она лежит словно распятая, укрытая, как щитом, телом сестры. Блестящие черные глаза наполнены болью.

– Не уходи, – едва слышно шепчет Илинка.

Пропитавшая платье родная кровь греет кожу, пропитавшая тело родная магия укутывает холодом.

Кап-кап-кап… Пахнущий горечью метроном отсчитывает последние мгновения. Опустевшие черные глаза угасают. Илинка молчит.

Голоса вдалеке. Встревоженные, испуганные. Смех рядом. Радостный, счастливый. Унгуис на мизинце тети Санды блестит сталью.

– Живое тепло убивает, мертвый холод спасает. Умницы, девочки, все сделали правильно, не зря я время на вас тратила. Наконец-то Проклятие стерто!

Разведя руки и запрокинув голову, тетя Санда смеется.

Больно. Розовая дымка пахнет смертью. Удар. Блестящий унгуис соскальзывает с пальца, из блестящего глаза торчит обломанный шип. Шепот в голове. «Не реви, дура. Холодные долго не живут, тетя Санда и так задержалась. Замуж собралась. Ха!». Илинка? Нет… сестры больше нет. Отдав свою жизнь и свою магию, она ушла вслед за драконом с синими полосками на крыльях. Теперь есть только голос. Голос Йори…

Тени колеблются на стенах. Огонек одинокой свечи немного разгоняет тьму вокруг кровати. Вьется ароматный дымок. Боль отползает, глаза слипаются. Полусон-полуявь.

– Ты теплая?

Мама наклоняется к ней, поправляет одеяло и гладит по волосам.

– Да. Как и ты. Была. Живое тепло убивает, мертвый холод спасает. Лишь тогда разделенное соединится, и новая кровь возродится.

Отродье Цепеша улыбается. Тонкие иглы акусов молочно светятся в полутьме.

– Проклятие снято. Да будет проклята Санда!