Живее всех живых…

Глава I

Николай Александрович Клапер и его жена Люба вышли из деревянного павильона летней читальни и отправились на прогулку вдоль безлюдной аллеи парка к метро. По дороге супруга поправила синий берет и спросила мужа:

— Какие зажигательные стихи печатаются в вашей газете: «Нет! Не дождетесь вы больше пощады. Суд вам один: как собак расстрелять».

— Да, народ у нас творческий. Особенно если партия попросит. Лично меня вся эта ситуация вгоняет в тоску. Лучше расскажи, как ты вчера сходила в театр.

— О, это было грандиозно! Остужев играл великолепно! Представляешь, он глухой, абсолютно ничего не слышит, но всё понимает: читает по губам. Смотреть на него — одно удовольствие. Зал рукоплескал стоя. Вызывали несколько раз на бис.

— Выходит, чтобы быть востребованным в этой стране, нужно быть либо глухим, либо слепым. Потому что зрячий и слышащий молчать не сможет.

— Николай, ты меня пугаешь. Я надеюсь, что ты не говоришь подобное на работе, а то мало ли что люди могут подумать…

Тут супружеская пара увидела плачущую навзрыд маленькую девочку с белыми бантами в волосах. Она стояла совершенно одна. Клапер быстро подошёл к ней, присел на корточки и мягко сказал:

— Привет, как тебя зовут?

— Света, — глотая слёзы, ответила девочка.

— Что с тобой случилось?

— Я потеряла своего плюшевого мишку, — всхлипнула Света и громко закашлялась.

— Ты не заболела? — встревоженно спросила Люба.

— Это ерунда. Мишка важнее.

— Так где ты его потеряла? — поинтересовался Николай.

— Где-то здесь, — развела руками девочка.

— Давай мы его все вместе поищем, — предложила Люба.

— Бесполезно, — покачала головой Света. — Я тут уже целый час хожу и ничего так и не нашла.

Девчонка опять принялась реветь. И слезинки, словно карамельки на конвейере, падали в её ладони. Николай не любил женских слёз. Он на мгновение задумался и затем произнёс:

— Знаешь что, я видел твоего мишку. Он отправился в далёкое путешествие. Но сказал, что скоро вернётся. И более того, обещал слать тебе письма. Но забыл спросить у тебя домашний адрес. Если ты мне сейчас его скажешь, то я отправлю телеграмму твоему плюшевому другу и он обязательно напишет тебе.

— Правда? — удивилась девочка.

— Конечно!

— Тогда записывайте.

Николай достал блокнот и аккуратно занёс в него адрес Светы. Как только он это сделал, в парке появился представительный мужчина с роскошными усами. Девочка увидела его и бросилась навстречу.

— Ну ты и выдумщик, — вздохнув, сказала Люба. — Лучше бы придумал, как денег заработать побольше. Неужели ты собираешься ей и правда писать?

— Да, я ведь обещал. Кстати, сколько времени?

— Почти шестнадцать.

— Ты не против, если я тебя оставлю? Мне надо бежать на работу.

— Да, конечно, иди. А я тут ещё пройдусь.

Они расстались, и Николай быстрым шагом направился к станции метро.

Глава II

Приехав в редакцию, Клапер застал привычную газетную круговерть. В коридоре сплетничали двое журналистов. Молодой наборщик спорил с корректором. Заведующий кричал, что срочно ждёт свежую правку передовицы.

Николай протиснулся между сослуживцами и сел за рабочий стол. Он привычно натянул на рукава потрёпанного пиджака чёрные нарукавники и окунулся в среду газетной суеты, вычитывая свежие гранки. Только через четыре часа Клапер позволил себе сделать перерыв. Звонко щёлкнули замки коричневого чемоданчика с потёртыми краями, и корректор достал из него бутерброд с ливерной колбасой. Пока Николай жевал, к нему подошёл приятель Степан:

— Привет, как оно сегодня?

— Вскрытие покажет, — буднично ответил Клапер, не отрываясь от еды.

— Это точно. Ты слышал, что утром уволили Фёдорова?

— Нет, эта новость ещё до меня не дошла.

— Жуть, Коля. Он совершил политическую ошибку.

— Какую?

— Пропустил в тираж Лазаря Моисеевича с фамилией «Поганович» вместо «Каганович».

Николай поперхнулся.

— И… что дальше?

— Вовремя спохватились. Но напечатанную тысячу штук пришлось пустить на макулатуру.

— Да, это непростительно. Я сегодня тоже нашёл у себя похожую вещицу: Семенович вместо «председатель суда» набрал — «предатель суда». Вот сижу и думаю: заявлять на него или нет.

— Да брось, Коля! Старику шестьдесят лет, вся жизнь в типографии. Он же без злого умысла — рука дрогнула!

— Он-то, может, и случайно. А я сидеть из-за него не хочу. В некоторых словах ошибаться никак нельзя.

— Кстати, я вспомнил по этому поводу один анекдотец: «Мужчина посреди ночи вскакивает с постели в холодном поту от бешеного стука в дверь коммуналки. Открывает, а там бледный сосед:

— Петрович, у тебя валидол есть?

Мужчина облегчённо выдыхает:

— Господи, как ты меня испугал! Я-то думал, за мной пришли, а у тебя всего лишь инфаркт!»

— Стёпа, ты дурак?

— Да ладно, смешно же. Вон мужики вчера чуть не по полу валялись.

Дверь громко хлопнула, и в зал вошёл хмурый главный редактор. Увидев его злой взгляд, Степан решил вернуться к неоконченным делам. Клапер допил чай и вновь занялся корректурой гранок. Вторая половина рабочего дня затянулась. Вычитывать допрос подсудимого Лурье оказалось до тошноты скучно. Николай чувствовал в работе что-то неправильное, но продолжал отстранённо её делать, будто бесчувственная машина. Наконец наступила полночь. Готовый материал газеты подписал ответственный редактор, и номер отправился в печать, чтобы завтра утром миллионы советских граждан узнали о новых злодеяниях троцкистско-зиновьевской банды.

Жена уже спала, когда Клапер вернулся домой. Но сам Николай ложиться не хотел. Его обжигало нервное напряжение тяжёлой смены. Чтобы немного отвлечься, он включил старинную лампу с зелёным абажуром и начал писать письмо крупным круглым почерком:

«Здравствуй, Света! Прости, что покинул тебя без прощания, но я опаздывал на пароход. Меня пригласили в настоящее кругосветное путешествие, и я не мог отказаться!

Со мной вместе плывут мои друзья: фарфоровая кукла Люси и заводной заяц Стёпка. Люси любит наряжаться и везёт с собой целый ворох красивых платьев. А Стёпка всё время стучит лапами по барабану, отчего наш капитан постоянно сердится.

Сейчас мы находимся в море Лаптевых. Огромные белоснежные льдины окружают наш корабль. Вчера мы сделали небольшую остановку посреди ледового поля и я вышел погулять. На льдине я познакомился с весёлым моржом.

Он рассказал мне об интересной жизни в суровой Арктике, а затем мы принялись играть в догонялки. Я поскользнулся и кувырком полетел прямо в холодную воду, из-за чего промок и чуть не заболел. Но меня спасли мои товарищи: они напоили меня горячим чаем и укрыли тёплым овчинным тулупом.

Теперь мы плывём во Владивосток, а оттуда отправимся в загадочный Китай, чтобы своими глазами увидеть Великую Китайскую стену. Не скучай, скоро напишу ещё!

Твой плюшевый мишка».

Фантазии о кругосветном путешествии детских игрушек расслабили Николая. Он пару раз зевнул и провалился в спасительный сон рядом с Любой.

Глава III

Дни летели один за другим, как газетные листы из ротационной машины. Клапер усердно работал, проверяя статьи, посвящённые гражданской войне в Испании, освоению Арктики и подрывной деятельности врагов народа на Кемеровском руднике. В ноябре целые страницы газеты отводились под всенародное обсуждение новой советской Конституции. В её разработке активно участвовал главный редактор.

Письма к Свете успокаивали Николая после монотонного и напряжённого дня. Девочка тоже писала Клаперу. Её письма приходили раз в две недели. Она рассказывала про школу и новые игрушки, подаренные вечно занятым отцом. Света жаловалась своему плюшевому другу, что дни её проходят в одиночестве, за книжками Маршака и Чуковского, а живую подружку она так и не нашла.

Двадцать восьмого ноября Николай пришёл на работу чуть раньше обычного и обнаружил у себя на столе номер утренней газеты. Ему это не понравилось. В прошлом году он пропустил ошибку: в результате на четвёртой странице напечатали слово «грузоаборт» вместо «грузооборот». Заведующий корректурой обвёл это слово красной ручкой и оставил газету вот так же на столе. Клапер до сих пор корил себя за ту оплошность. Николай пролистал свежую прессу, но так ничего и не обнаружил. Вдруг его взгляд упал на фотографию на первой полосе. Внезапно сердце Клапера перестало биться, а время остановилось. Он вглядывался в фотоснимок и не верил своим глазам: от рук и головы Сталина, приветствующего делегацию Рабоче-Крестьянской Красной армии, тянулись чёрные нити. Они пересекали границу снимка и уходили за край газеты к невидимому кукловоду.

«Это конец, — подумал Николай, — выставить вождя в виде марионетки перед всем советским народом – это трибунал. Странно, что редакцию ещё не наполнили чекисты». Клапер закрыл глаза ладонями и начал считать до ста.

— Ты что это тут делаешь? — улыбаясь, спросил Степан, проходя мимо приятеля. — Молишься, что ли?

Николай вышел из ступора и посмотрел пустыми глазами сначала на товарища, а затем на газету. Он потрогал её руками и прощупал подушечками пальцев злосчастную фотографию: чёрные полосы исчезли, как будто никогда и не существовали, а с передовицы смотрел довольный вождь с поднятыми вверх руками.

— Что-то мне сегодня нехорошо, — тихо сказал Клапер. — Стёп, ты на сегодня уже закончил?

— Да, собираюсь с Аней пойти в кино на «Детей капитана Гранта».

— Слушай, Степан, а можешь меня подменить? У меня что-то сердце прихватило. В глазах мерещится всякое. А я за тебя завтра отработаю.

— Да не надо. Я и так вижу, что ты белее бумаги. Иди, конечно. Может, врача?

— Не стоит. Отлежусь.

— Ну давай. Иваныч куда-то отошёл. Но я ему всё объясню.

— Огромное тебе спасибо. Я буду должен.

Николай тяжело поднялся и медленно вышел из редакции, надев кепку и накинув на пиджак драповое пальто. Он бесконечно долго тащился до дома. Ему казалось, что он сломанный поезд, бессильно ползущий к ремонтному депо. Но шпалы наконец закончились, и он очутился перед своей комнатой. Странно: дверь оказалась закрыта на защёлку изнутри. Люба предупредила его утром, что будет сегодня весь день на работе в гастрономе. Кто же там внутри? Впрочем, кажется, он догадался. Эта её холодность и отстранённость в последнее время и нежелание близости. Значит, она там со своим любовником. И что же: они не пустят его домой? Клапер требовательно постучал в дверь. В комнате послышался скрежет и шорох сминаемой ткани. Его жена что-то кому-то говорила, но все звуки сливались. Через минуту раздался лязг — и дверь открыли.

«Быстро же они, — подумал Николай, — интересно, успел бы я сам так скоро». Клапер шагнул внутрь. За столом, по-хозяйски развалившись, сидел мужчина небольшого роста с пышными усами. Люба стояла рядом. Её наспех приглаженные волосы всё ещё оставались растрёпанными.

— Здравствуй, милый, а ко мне приехал мой старый друг с Кавказа, — наигранно улыбаясь, сказала жена.

— С Кавказа, значит… — выдохнул Клапер. — Знаете что, я ужасно устал. Поэтому, Люба, прошу тебя со своим «другом» покинуть мою жилплощадь и больше здесь не появляться.

— Коля, что за истерики? О чём ты вообще? — улыбка слетела с губ Любы, и она превратилась в обиженную добродетель.

— Хватит комедию ломать, — цедя слова, ответил Николай. — Убирайся вон отсюда!

— Вот видите, мой муж настоящий псих, пишет письма маленьким девочкам, обвиняет меня непонятно в чём. Пойдёмте, а то он ещё драку устроит.

Люба задрала голову и под ручку с неизвестным мужчиной покинула комнату. Клапер рухнул на кровать, но сон не шёл — простыни насквозь пропитались чужим потом, вызывая тошноту. Чтобы хоть немного себя успокоить, Николай сел за стол и решил придумать очередное письмо Свете:

«Привет! Наше приключение продолжается. Мы пересекли Тихий океан и оказались в Америке. Здесь множество высоких домов, уходящих под самые облака. Город заполонили машины — их тут неисчислимое количество, они гудят и ревут днём и ночью. На одной из шумных улиц мы встретили Микки-Мауса. Он решил с нами подружиться и показать нам знаменитые американские горки. Представь себе железную дорогу, взлетающую высоко к небу, а потом резко падающую обратно. По ней несётся короткий поезд из открытых двухместных вагончиков, и все громко и весело кричат.

Накатавшись от души, мы поехали в бескрайние прерии, где нашли настоящих индейцев. Они научили нас скакать на лошадях и стрелять из лука. Мы ночевали в просторном шатре и даже разучили старинную индейскую песню. Люси так понравилось в Америке, что она решила там остаться. Мы крепко обнялись на прощанье и поплыли дальше, к берегам Европы. Прибираясь на корабле, я заметил, что Люси забыла нарядные платья — не беда, она купит себе новые, ведь Микки-Маус обещал о ней заботиться.

Жду новых писем, твой мишка».

Окончив, Клапер завалился на кровать и погрузился в мёртвую темноту, поглотившую буквы и лица.

Глава IV

Наступил исторический день — 5 декабря 1936 года. Редакция готовила выпуск газеты, полностью отданный под текст новой Конституции. Клапер занимался вычиткой главы о правах и обязанностях граждан. Среди множества пунктов закона Николай сразу же обратил внимание на сто двадцать седьмую статью. Он даже достал блокнот и выписал её положения.

Быть может, теперь, с принятием этого правового документа, всё изменится и ему станет не так тревожно? «Никто не может быть подвергнут аресту иначе как по постановлению суда или с санкции прокурора». Это будет его молитвой и щитом от ночных кошмаров.

Смена закончилась раньше, чем обычно. В редакции царило приподнятое настроение, и все с радостью отправились домой. На прощание главный редактор пожал всем руки и похвалил за отлично выполненную работу.

Когда Клапер вышел на улицу, его окликнул женский голос. Он обернулся и увидел Аню, жену Стёпы. Свет тусклого фонаря делал её лицо мертвенно-бледным, а серый шерстяной платок на голове ужасно старил.

— Здравствуйте, Николай Александрович, не могли бы вы уделить мне пять минут? — дрожащим голосом произнесла девушка.

— Да, конечно, — машинально ответил Клапер. Только сейчас он разглядел её глаза: из карих они превратились в две чёрные кляксы, сочащиеся типографской краской.

— Стёпа пропал, — выдавила из себя Аня. — За ним пришли вчера вечером. Сказали, что нужно что-то уточнить, и он до сих пор у них.

Николай вдруг осознал, что действительно не видел Степана. Клапер так закопался в гранках Конституции, что совсем забыл про него.

— Не переживайте, Степан — хороший человек и работник. Я думаю, что всё обойдётся, и уже завтра он будет дома.

— Олух он безмозглый! — возразила Аня. — Я ему сто раз говорила, что не надо рассказывать эти дурацкие анекдоты всем подряд. А он всё посмеивался надо мной и уверял, что я напрасно нервничаю. А вон как оно вышло.

— Да, — согласился Николай, — сейчас такое время, что лучше молчать, чем говорить.

— Может быть, вы поможете мне? — сказала Аня и схватила Клапера за руку. — Поговорите с Бухариным, ведь у него есть связи. Он большой человек.

— Не надо, — произнёс Клапер, вырвав руку из ледяных пальцев девушки. — Всё будет хорошо. Всё образуется.

Николай развернулся и чуть не бегом отправился в сторону дома. Он не хотел ничего знать. Единственное, чего он сейчас желал, — наглухо запереться в уютном и добром мире плюшевого мишки. Он добрался до письменного стола и, будто одержимый, принялся вдавливать в бумагу строчку за строчкой:

«Милая моя Света! Наш корабль бросил якорь у берегов туманной Англии. Капитан обещал показать нам Хрустальный дворец, возведённый, по его словам, из одного лишь стекла. К несчастью, к нашему приезду он сгорел, и мы оказались на пепелище. Как жаль, что столько трудов пало прахом. Расстроенные, мы отправились к другому дворцу, где жил король.

Здесь нашим глазам предстало поразительное зрелище. Мы увидели полковой оркестр с барабанами и трубами. Позади него располагались вооружённые гвардейцы в серых шинелях и высоких медвежьих шапках. Все эти солдаты собрались вместе и промаршировали на площадь перед дворцом, где их уже поджидал другой отряд военных. Они встали лицом друг к другу, и командующий старого караула передал новому ключи от Букингемского дворца. Меня поразили движения английских гвардейцев — чёткие и безупречные, будто двигались не люди, а заводные механизмы.

Насладившись представлением, мы встретились с королём. Этот приятный и почтительный джентльмен угостил нас вкусными пирожными с чаем, а также познакомил со своей возлюбленной. Следующей остановкой в нашем путешествии оказался музей мадам Тюссо. В этом удивительном месте зрителям показывают не кости динозавров или старые книги, а восковые фигуры людей. Тут мы увидели Чарли Чаплина, Герберта Уэллса, Грету Гарбо и многих других мировых знаменитостей.

После музея мы отправились кататься на красном двухэтажном автобусе. Заяц Стёпка пребывал в таком восторге от старинных английских домов, что стучал в барабан не переставая. От этого грохота водитель свернул не туда, и автобус упал в Темзу.

К счастью, обошлось без жертв, только Стёпка очень сильно промок и что-то внутри него заклинило, из-за чего он перестал разговаривать и играть на барабане. Мы с капитаном отдали его на лечение к часовщику, а сами отправились на корабле домой.

Если повезёт, то скоро увидимся! Напиши мне хоть строчку в ответ».

Глава V

Незаметно подкрался Новый год, и в атмосфере праздника тревоги забылись, а страхи утратили власть над душой Николая. Казалось, что в наступившем году жизнь станет лучше и веселее. Увы, все надежды оказались напрасны. Время лишилось человеческого облика, обратившись в кровожадного и ненасытного идола. И вскоре безумные сочащиеся страхом признания усеяли чёрно-белые газетные полосы. Тяжёлым ударом для Клапера оказалось увольнение главного редактора. Он вдруг осознал, что неприкосновенных нет, и, если судьбе будет угодно, она покарает любого, несмотря на заслуги и добросовестное исполнение своих обязанностей.

Как-то январским вечером Николай сидел один на кухне и пил крепкий чай из гранёного стакана. Вдруг появилась Марина Андреевна, соседка Клапера по коммунальной квартире. Её худое тело пряталось в неизменном тёмно-синем платье из сатина и сером вязаном жакете.

— Чего всё голью-то пьёшь? — укоризненно сказала пожилая женщина.

— Вот, угощайся.

Марина Андреевна открыла покосившуюся дверцу буфетного шкафчика и извлекла из него тарелку с лежащими под тряпицей лаптями. Клапер взял один из них и надкусил. Пирожок оказался с картошкой.

— Кушай давай, вчера только пожарила. Для внучки старалась, да её мать не привела… Эх, если бы сын сейчас был в Москве.

— А где сейчас ваш сын? — попытался поддержать беседу Николай.

— Да неужто ты не слышал? В лагере мой соколик сидит.

— Я не знал, — сочувственно сказал Клапер.

— Это дьявол его попутал. Он принялся рисовать Сталина, стоящего у гроба Кирова, а сзади в складках ткани у него, как на грех, получился скелет. И вышло так, будто эта чертовщина пытается схватить товарища Сталина и утащить за собой.

— Какой ужас! — нервно сглатывая чай, ответил Николай. — Кажется, мне кто-то об этом рассказывал. А как фамилия вашего сына?

— Халимов. Его зовут Николай Халимов. Так же как и тебя.

— Тёзки мы, значит… — многозначительно заметил Клапер.

Аппетит его мгновенно пропал. Николай поблагодарил Марину Андреевну за угощение и с недоеденным пирожком отправился к себе. Как только он оказался в комнате, тут же устремился за письменный стол и растворился в волшебной сказке, сочиняя новое письмо Свете.

Вдруг он услышал какие-то странные шаги по коридору. Соседи так не ходили. Это кто-то чужой. Кто бы это мог быть? Какая-то нехорошая мысль пронеслась в голове. Николай подскочил к окну и попытался разглядеть, не стоит ли у подъезда «Маруся».

В дверь уверенно постучали. Значит, всё-таки за ним пришли. Может быть, ещё обойдётся? Клапер, будто обречённый, медленно подошёл к двери и механически открыл её. За порогом оказался человек в форме с эмблемой карающего меча, прикрытого серпом и молотом.

— Доброй ночи, — с холодной вежливостью произнёс чекист. — Вы гражданин Клапер?

— Да, это я, — чужим голосом ответил хозяин комнаты.

— Как хорошо, что вы оказались дома, — обрадовался незваный гость. — Нам нужна ваша помощь в одном очень важном деле в качестве… свидетеля.

— В каком деле? — спросил Николай, пытаясь разглядеть глаза собеседника под низко натянутой фуражкой с чёрным лакированным козырьком.

— Об этом вы узнаете на месте. Прошу вас одеться, гражданин Клапер, и проследовать за мной.

— Это ведь ненадолго? — с надеждой спросил Николай.

Сотрудник НКВД несколько секунд молчал, затем успокаивающе ответил:

— Для вас всё закончится быстро.

Клапер машинально накинул пальто, засунул ноги в стоптанные ботинки и вышел вслед за чекистом, будто безвольная тень, скользящая за хозяином.

Оказавшись на улице, Николай сел на заднее сиденье «Чёрного воронка» и взглянул на родной четырёхэтажный кирпичный дом. Как грустно: ни одно окно не горело, никто не хотел прощаться с ним, каждый думал лишь о себе.

Когда Клапер оказался на Лубянке, его повели по бесконечным коридорам, устланным ковровыми дорожками. Видимо, толстые ковры лежали здесь затем, чтобы никто не слышал, как сотрудники наркомата ведут на допрос очередную жертву. Наконец они дошли до нужного кабинета, и чекист распахнул перед Николаем дверь:

— Михаил Иванович, объект доставлен.

Клапер осторожно забрался внутрь. В маленьком помещении отсутствовали окна. Стены покрывала тусклая зелёная краска. Напротив висели два портрета: с одного хмуро глядел богоподобный вождь, а на втором улыбался Николай Ежов. Но эта улыбка пугала — она походила на застывшую маску жестокого клоуна, задумавшего что-то ужасное. Посередине комнаты высился массивный стол, заваленный бумагами. А за ним неподвижно темнел бесформенный силуэт. Николай приблизился и в свете карболитовой лампы разглядел существо: в кресле затаился огромный плюшевый медведь бурого цвета с одним чёрным глазом. Второй оторвался и безвольно болтался на нитке около грязной щеки.

— Ну вот и свиделись, Николай, — прохрипел Михаил Иванович коротким, едва очерченным ртом.

— Это какой-то розыгрыш! Я в это не верю! — закричал Клапер и попытался выйти из комнаты, но на пороге его остановил вежливый чекист.

— Что-то случилось?

— Да, там… плюшевый мишка. Ерунда какая-то.

— Понятно, — ответил человек в форме и отработанным движением ударил Николая между ног.

Клапер согнулся пополам и упал на дубовый паркет, уложенный ёлочкой. Сотрудник НКВД подошёл к лежащему и мягко прошептал ему на ухо:

— Я бы на вашем месте не придумывал кличек для товарища следователя, ведь от его настроения зависит ваша судьба.

Затем чекист вышел из помещения и плотно закрыл дверь. Красные волны боли уходили постепенно, словно вода во время отлива. Николай собрался с духом и прислонился к стене.

— Ну что же ты, как чужой? Присаживайся, — проскрежетал Михаил Иванович, указывая на деревянную табуретку, прикрученную толстыми болтами к полу.

Николай нехотя поднялся и примостился напротив плюшевого следователя.

— Ты знаешь, зачем сюда пришёл? — направив свет лампы прямо в лицо Клаперу, спросил Михаил Иванович.

— Мне сказали, что я буду свиде…

— Правильно, — резко прервал следователь. — Свидетелем собственной глупости.

Медведь с треском наклонился, затем выпрямился и бросил пачку писем с пионерскими марками перед Николаем:

— Это ты писал?

— Да, я.

— Хорошо. А подпись ты ставил?

— Да, — нехотя согласился Клапер, чувствуя, что его планомерно затягивают под стальной пресс.

— Замечательно. Значит, признаёшь?

— Что?

— Что ты украл чужую личность? — продолжал давить Михаил Иванович.

— Я ничего не воровал, — возмутился Николай. — Я просто писал девочке от имени плюшевого мишки. Это же всё понарошку! Я не хотел, чтобы она расстраивалась из-за потери игрушки.

— А она и не расстроилась. Ты огорчил меня. Ты вор и развратник, Клапер.

— Что? Нет!

— Света — дочь Сталина, — чеканя каждое слово, выговаривал следователь. — Ты хотел через этот обман попасть в Кремль и убить главу партии.

Николай ошарашенно уставился на медведя:

— Этого не может быть, я точно знаю, что это ложь!

— Нет, теперь это правда! — прогремел Медведь, хрустя спрессованными опилками. — Правда — это вера. Люди узнают о твоём преступлении из газет

и поверят. И чем больше будет верующих, тем скорее правда станет истиной.

Михаил Иванович приподнялся и торжественно произнёс:

— Именем Союза Советских Социалистических Республик за контрреволюционную деятельность ты, проклятый троцкист, приговариваешься к десяти годам лагерей. Но поскольку ты украл ещё и личность представителя советской власти, это существенно отягощает преступление, совершённое перед народом. И поэтому тебя ждёт высшая мера.

— Вы не имеете права, — прошептал Николай, — согласно сто двадцать седьмой статье новой Конституции…

— Да, плевал я на твою Конституцию, — зарычал Михаил Иванович, и его голова заходила, словно на шарнирах, вверх и вниз. — Мы здесь судим, исходя из политической целесообразности. И сегодня ты умрёшь!

Из руки следователя посыпалась древесная пыль. Он с усилием поднял её и навёл наган в лицо Николаю.

— Есть ли у тебя последнее желание, осуждённый?

— Да, я хочу, чтобы она снова была жива.

Медведь захохотал диким, утробным смехом, и затем выстрел оборвал всё.

Эпилог

Марина Андреевна заметила, что её сосед Николай вот уже несколько дней не выходит из комнаты. Будучи сердобольной женщиной, она подошла к двери Клапера и постучала. Никто не ответил. Тогда она приоткрыла её и тут же ощутила сладковатый запах гнили.

Пожилая женщина зажгла свет и обнаружила около стола мёртвого соседа. Рядом с ним валялось недописанное письмо. Марина Андреевна подняла листок и прочла:

«Дорогая Света, вот я и вернулся в Москву после долгого путешествия. К несчастью, с нашим капитаном произошла беда: он споткнулся, когда сходил по трапу, и свалился в воду. Я думал, что он железный, а оказалось, что его смастерили из папье-маше. Как только капитан очутился в реке, лицо его поплыло и краски на нём смешались, превращаясь в серое месиво. Сам он размок и расползся комками старых газет. Теперь его надо сушить и склеивать заново.

После этого грустного происшествия я пришёл к тебе домой, но там мне сказали, что ты заболела и умерла от тифа. Я в это не верю. Всё это обман и ложь. Они ошибаются. В моём мире никто и никогда не умирает. Я придумал, как нам быть: я создам из тебя куклу, и ты будешь живее всех живых…»