Исправленному верить

Мылся тщательно, не торопясь. Как перед смертью – усмехнулся невесело. Хмыкнул. Даже пятки пемзой пошоркал зачем-то. Потом долго стоял под горячими тугими брызгами, раскраснелся, вышел в облаке пара, мельком глянул в запотевшее зеркало – ничего выдающегося, во всех смыслах. Разве что живот.

Для такого случая выбрал одежду понаряднее. Странную – то ли смокинг, то ли сюртук, как будто украденный из театрального реквизита, бабочку и всё такое. Теперь из отражения смотрел Пуаро с печальными, как у Маккартни, глазами.

С чего начать? Не так уж важно. Дорога сама приведёт, поднимет в облака, скинет на дно, отыщет самые дальние закоулки, самые тайные уголки. Глубоко вдохнул, перекрестился и вошёл.

***

– Я тебе щас чичу затарачу!

Штук семь пацанов по-воробьиному расселись на жёрдочке невысокого металлического заборчика. Один стоял перед ними – рыжий, некрасивый, крупный, сутулый, явно старше остальных. Шушурыгин! – вспомнилось сразу с неприязнью.

– Ну попробуй! – храбро пискнул один из воробьёв.

Рыжий показал жёлтые зубы, подошёл, упёр указательный палец смельчаку в переносицу. И вдруг резко раскрыл ладонь и не больно, но сильно толкнул в лоб, так, что головёнка откинулась на тощей шейке и тельце кувыркнулось в лебеду, только ноги в воздухе мелькнули.

Стая гогочет и удаляется за вожаком, кто-то насмешливо оглядывается. Толпа идёт за сильным. Не за умным, добрым или любым, не за своим, а за сильным. Горько, обидно. Всё расплывается перед глазами. На губах солёный вкус предательства.

Ух! Аж дух захватило, так вниз понесло. От резкого торможения в глазах потемнело. Хорошо, не разбился. Н-да… Это не дно, это днище. Как и водится в днищах, бутылки, бардак, беспросветная грязь. И кактус. Посередине этого всего чудом ещё живой кактус в ведёрке из-под майонеза.

– О! – продрал глаз не особо вменяемый обитатель днища. – Щас мы из тебя текилу сделаем…

Но-но! Понятно, ты в глубочайшей… э-э… депрессии, но растение-то тут причём? Бежа-ать! Бежать отсюда как можно скорее, тем более что нужно разобраться в причинах столь эпического падения нашего героя (а это ведь именно тот чичей затараченный мальчонка, хоть и не узнать его напрочь).

Из днища депрессии выводит одна-единственная пожарная лестница. Ржавая и хлипкая, лезть высоко и страшно, страшно неудобно с одной рукой, кактус колет подмышку.

Осень. Парк. Печальноглазый юноша в длинном красном пальто и высокая девушка неимоверной красоты. Пятый курс, кажется, судя по пальто. Тогда в универмаг завезли такие, но никто почти не покупал, слишком вызывающе. Но смотря для кого. Некоторые в этом пальто даже на дерево залезли и мастерски изображают макаку.

– Ну слазь, хватит! – хохочет красивая.

Вечер того же дня, «нас в хрущёвке двое», потому что «родители ещё на даче», свет интимный (или просто тусклый), глаза, самые, блин, прекрасные на свете глаза блестят заманчиво и всёобещающе.

– Я сахар клала или нет?..

– Как чудесно всё начиналось… – уронил сухую слезу кактус.

Стоп, подождите… Дежа-вю какое-то. Ну-ка, перелистнём пару страниц назад. Чужой большой город, кухня на втором этаже высотки, ночь, свечи, вязкая слеза коньяка, чуть ли не первого в жизни. И ничуть не менее прекрасные глаза. И:

– Я сахар клала или нет?.. – а потом: – Я ведь всё ещё люблю тебя…

– Я знаю… Прости… Но мы не можем быть вместе… – Хорошо, глаза не надо делать печальными, можно просто говорить банальности и перемежать их банальными многоточиями.

– А ты меня любишь?..

– Нет…

– Я знаю…

– Пойдём отсюда, – не выдержал кактус.

Дорога ведёт… куда знает. Знакомый город, празднично одетые люди, на углу дома табличка: «Улица Первая Свадебная».

– Согласны ли вы… – старательно растягивает улыбку дородная бракосочетальша.

– Да!

– Теперь я должна спросить вас, (называет имя той, чью красоту не испортила даже неудачная причёска, а платье не особо прикрыло округлившийся живот), согласны ли вы?..

– Является…

– Чё она несёт? – прошептал в ухо кактус, уколов щёку.

– Она смотрела видео свадьбы друзей, где вопрос звучал иначе: «Является ли ваше желание бла-бла-бла?», ответ заранее отрепетировала и от волнения даже не слушала, что ей говорят.

– Всё понятно, пошли дальше.

«Улица Семейная, 1», – гласит табличка. Карусель-карусель, мелкий смеётся, располневшая, но всё ещё красивая улыбается, и даже печальные глаза на этот раз лучатся радостью.

– Как от полного образцово-показательного счастья можно скатиться до желания выпить колючий суккулент? – удивился кактус.

Резко стемнело. Машина на берегу озера светит фарами. Туман стелется над водой, густой и плотный, извивается и болтает языками в лучах ксенона, похожий на туманность Андромеды.

– Как красиво! – говорит она. – Завораживает…

У неё длинная русая коса и высокие скулы. Она тоже красива, как туман, как Андромеда, и завораживает. Завороженный ею, он тянет руки к блузке, расстёгивает пуговки, приближает губы к заманчиво приоткрытым губам… Туман поднимается и заволакивает сцену молочным занавесом.

– Я сахар клала или нет?..

Смена кадра. Двое на кухне. Он всё тот же, она – другая. С короткой стрижкой. Красивая. Не такая красивая, как первые две, но… Что-то есть в ней такое… животное, манящее, первобытноинстинктное. На ней небрежно запахнутый не по размеру большой халатик. Что-то где-то шевелится, когда смотришь на неё. Даже усы.

– Хочешь меня? – говорит он.

– Очень! – похотливо потягивается она.

– Любишь меня?

– Обожаю!

– А за что?

– Ну… У тебя глаза красивые.

– И у тебя.

– Но я же лучше жены, Малыш? – смешно подражает интонации Карлсона.

– Она раскабанела после родов, а мне жирное нельзя.

– Думаешь, она не догадывается?

– Сам удивляюсь. Чужой запах в постели, волосы на подушке.

– Зря ты недооцениваешь свою жену, – вклинился кактус. – Глянь-ка, что она творит.

– Не беспокойся, муж в ночную, ребёнок на даче с мамой.

Она почему-то такая же стройная, как и прежде. С нею мужик цыганского типа – смуглый, кучерявый, мускулистый. Она скидывает туфли, кокетливо смотрит на него, похотливо выгибается, тянет в спальню, смеётся.

Горько, обидно. На губах солёный вкус предательства. Страшный и подлый удар выбил опору. Только ноги в воздухе мелькнули.

– Подождите… Я никогда не работал в смену. Всё наоборот же! Это она в ночную, а ребёнок с тёщей на даче.

– Это я тебя подколол. – Кактус прикрыл дверь с табличкой «Зеркальная комната». – Сейчас ты почувствовал то, что она испытывала на протяжении нескольких лет. Хороший приём. Нужно поставить себя на чужое место, чтобы понять. Чтобы не ты чичу, а тебе. В жизни очень не хватает такой комнаты. А теперь садись на мотоцикл, до следующей остановки далековато пешком.

«Улица Первая Бракоразводная».

– Ну, если имущественных споров нет, то… – говорит мировой судья.

– Подождите! Но я не хочу! – ерепенится вчерашний юноша.

– А тебя никто и не спрашивает! – больно уколол кактус. – Горько, обидно? На губах солёный вкус предательства? А теперь вспомни, о чём ты скорбел. Любовница улетела и не обещала вернуться, жена подала на развод. Ты бесишься от того, что никому не нужен, что у тебя отобрали твою привычную спокойную жизнь. И нечего делать печальные глаза.

– Так, мне бы ещё всякий игольчатый огурец нотации не читал!

– Ну, я же не всегда кактусом был. И не вечно им буду. А вот ты вполне можешь оказаться на моём месте. Не просто же так я с тобой по твоей душе мыкаюсь. Ты сам выбрал меня проводником. А теперь садись на лошадь перед верблюдом и позади слона. На карусельке покатаемся

– Я сахар клала или нет?..

– Является ли ваше желание добровольным?..

– Если имущественных споров нет…

– Я сахар клала или нет?..

– Я тебя обожаю…

– Глаза красивые…

– Является ли…

– Споров нет…

Стоп! Больше не могу! Соскочил, кое-как борясь с тошнотой. Перед глазами всё ещё мелькают картинки. Картинки как будто чужой жизни, но стыдно за неё как за свою.

– Признайся честно, ты хоть раз любил? – Кактус положил колючую лапу на плечо.

– Да… Наверное. Не знаю.

– А тебя любили, как ты думаешь?

– Конечно! Скорее всего.

– За красивые глаза? Ну-ну. Сколько у тебя детей?

– Три. Или четыре, как считать.

– Вот. И где твой первый сын?

– В другой стране вместе с матерью. Я их последний раз лет двадцать назад видел. Но зато дочь поздравления шлёт на дни рождения. А младшему я всегда денег даю.

– А какой класс младший закончил? А чем увлекается? А как учится? Ты хоть раз интересовался его успехами? Тебя кто-нибудь из детей папой называл? Знаешь, почему ты в итоге остался один? Почему оказался на днище депрессии? Ты должен это понять. Прости, но сейчас будет больно. Возьми-ка вот калейдоскоп. Смотри!

– Вы зачем её сюда привезли? Не видите, она умирает?! Везите в другую больницу…

– Как вы её довели до такого состояния? Ну и что, что в другом городе живёте? Человек заживо гниёт…

– Вы кто, сын? Понимаете, у неё гангрена. Нужна срочная ампутация, но шансов мало, сами понимаете, возраст… Так как она без сознания, требуется ваше согласие, как ближайшего родственника. Подпишите здесь…

– По христианскому обычаю можете проститься с усопшей и бросить по горсти земли… – Уши жутко мёрзнут от январской стужи.

– А эта могила заброшена. Смотри, не так уж давно умерла. Красивая была. Давай уж и здесь уберёмся заодно, а то не по-людски это.

С каждой новой картинкой в груди как будто рвётся пузырь с кровью. Горько, обидно – это детское. Сейчас всё стократ сильнее, больнее, безжалостнее. Не игра в войнушку – война. Не синяки и ссадины, а рваные раны и смерть.

– Не могу больше смотреть!

– Смотри! Смотри, сволочь! Смотри на своё будущее!

– О, глянь, Варфоломеевна! Соседа несуть. Не старый же ещё был. А чего никого нет? Жинка, детки.

– Так он один жил. Бухал всё. Допился.

– Отчего помёр-то?

– Говорят, кактусом отравился. Как жил никем, так и умер никак…

– Не надо на меня так смотреть! – возмутился кактус. – Это была самооборона! Покойный хотел меня выпить.

– Слушай, а я ведь отца ни разу за всю жизнь папой не назвал. А сколько ему осталось, кто знает?.. Но подождите… Ведь был же мальчик… Потом юноша. В красном пальто по деревьям лазил. Да, ошибался, но кто без греха? Есть же и другой калейдоскоп! Две строчки босых следов на тёплом мокром песке. Луч вечернего солнца на сморщенном личике новорожденной дочери. Пять горящих свечей на огромном торте. Да много всего! Было же счастье? Было! Наверняка было. Должно же было быть…

– Видишь ли, для Вселенной опыт твоего воплощения бесполезен. Ты был как все. Жил для себя. Впустую. Ничего не привнёс в ноосферу. Только карму замарал. Поэтому и не заслужил повышения в следующей жизни. Радуйся, что кактусом, а не камнем. Знаешь, это не так уж плохо. На колючках тоже бывают цветы. И появится время осознать свои ошибки. Отработаешь и вернёшься, как я. Может быть. А сейчас прощай. Дальше нам не по пути. Выход там же, где вход – через душ.

***

Мылся долго и тщательно, словно стараясь стереть с кожи всю свою пыльную никчемную жизнь. Даже пемзой поскоблился, расцарапавшись чуть ли не до крови. Потом постоял под тугими горячими брызгами, вышел в облаке пара, с неприязнью глянул в запотевшее зеркало. Морда красная. Неужели от стыда за своё пошлое полужидкое существование? Что за дурацкие пижонские усики? Надо сбрить.

С горечью оглядел неприбранную комнату, вздохнул, собрал бутылки. Пусть это не днище и даже не дно, но так начинается дорога в пропасть. Полил кактус и с удивлением обнаружил среди колючек набухающий бутон. Всё будет хорошо, дружище! Спасибо тебе.

– Алло… привет… папа. Давай завтра к маме на могилку съездим.