Записки из уездного города О

-1 балл за превышение объема. Администрация

Дверь, тихонько скрипнув, отворилась и пропустила в комнату, освещённую свечами, пожилого человека, через плечо которого было перекинуто полотенце. Он нёс пред собой таз, в нём стоял кувшин с тёплой водой для умывания.

– Вы бы поостереглись, ваше благородие, дотемна по улицам бродить, – Фёдор поставил таз на стул в углу комнаты и вздохнул. – Уж Михал Ильич со всем семейством ко сну отошёл, а вас всё нет и нет.

Его благородие снял служебный сюртук, повесил его на спинку стула и, закатив рукава рубахи, склонился над тазом:

– Так ты не обо мне печёшься, а о том, что я тебе спать не даю? – он тщательно намылил руки татарским мылом. – А я уж было порадовался, что хоть Фёдор думает обо мне сиротинушке, волнуется.

– Да, что вы! – Фёдор аж задохнулся от возмущения. – Богом клянусь, Андрей Степаныч, я ж о вас только переживал. Лежал, к каждому звуку прислушивался. Четыре раза вскакивал, думал, что вы пришли, а оказывалось, то собака бродячая шныряет, то сосед наш Прохор опять, как зюзя, прошлёпал под окном. Неспокойно нонче в городе-то.

– Ты лей, лей, – Андрей Степанович умылся, стянул с плеча Фёдора полотенце. – Да знаю, Фёдор, знаю, что ты меня любишь. Это я так брякнул, не подумавши.

Он сел на кровать, снял сапоги:

– А чего беспокоиться-то? Поди в городе живём, а не на кавказской границе, да и город наш – одно название, а не город. «Истории об вашем Орске скучны, от того не заслуживают внимания» – во как мне сказано было.

– Может и было скучно, да теперь не заскучаем. Рассказывают, что у нас нечисть объявилась, – Фёдор, выпучив глаза, перекрестился.

– Да полно тебе, Фёдор! Опять на Меновом дворе наслушался, как бабы друг дружку стращали байками о приведениях? – Андрей Степанович хохотнул.

– Всё бы вам, ваше благородие, меня осмеять, – Фёдор пошёл к двери. – Свечей и керосинку сегодня можете не просить, Михал Ильич завсегда говорит, чтоб поэкономнее были. Спокойной ночи вам, значит.

– Фёдор, погоди, да не обижайся почём зря, – Андрей Степанович бросился к нему. – Я хоть не военный человек, но постоять за себя сумею, не переживай за меня. В крепости, поди, уже шестнадцатый месяц служу, и ничего не случилось со мной худого.

– Бог даст и не случится, – он повернулся, почти ткнув Андрея Степановича кувшином в живот. – Андрей Степаныч, вы ж коли со своих присутствий, аль каких собраний, поздно возвращаться будете, так Христом Богом прошу, хоть через Дюжкин овраг не хаживайте. Лучше иттить в обход по Веденской улице мимо храма. Туда оборотень не решится сунуться.

– Оборотень, говоришь? – опять развеселился Андрей Степанович. – Таких делов у нас ещё не случалось. А расскажи-ка мне всё.

– А нечего мне вам и рассказывать, – насупился Фёдор и взялся за ручку двери. – У штабс-капитана Шульца пораспрошайте, он вам всё в аккурат и доложит, а мне спать пора.

– Шульц! А что ж с ним такое?

– А такое! Дохтора к нему вчерась звали.

– Да, расскажи же мне всё, – Андрей Степанович за плечи усадил его на стул, где недавно стоял таз с водой. – Обещаю, вот ни разу не засмеюсь, даже не улыбнусь.

Фёдор недоверчиво глянул на него исподлобья.

– Даю слово коллежского регистратора, – Андрей Степанович вытянулся перед ним по стойке смирно. Фёдор, видно было, обрадовался такому повороту дела. Он поставил в ноги таз с кувшином, протёр ладони о штаны, огладил усы и бороду, и начал таким заговорщицким голосом:

– Тринадцатого числа, то есть позавчерась, его благородие штабс-капитан Шульц уж заполночь домой возвращались, видать на кураже. Решил он путь, значит, срезать и пошёл прямиком через Дюжкин овраг. Только в него спустился, как из кустов Хрюкан выбежал…

– Кто-кто? – тоже полушёпотом спросил Андрей Степанович.

– Оборотень! – Фёдор вновь перекрестился. – Мы его прозвали Хрюканом, за то, что весь образ у него человеческой, а голова огромная и свинская. Набросился Хрюкан на штабс-капитана, повалил и принялся было жрать его. Но благородие успели саблю выхватить и ну рубить оборотня, а того не берет шашка-то. Долго они бились видать, штабс-капитан насилу вырвался. Домой прибёг весь в крови.

Фёдор помолчал, коллежский регистратор тоже затих. Видя, что рассказ произвёл впечатление, он продолжил:

– И что ведь чудно? Ран на нём ни одной нет, а весь в крови прибёг. Это Хрюкан половину его крови наружу выпустил.

– Это как так?

– Через кожу, а ещё чрез глаза и нос.

– Почём знаешь, что половину?

– Ну, а коли бы всю, то как бы он до дома добрался? Его благородие, всем известно, вояка бравый – самого чёрта не боится. А тут он второй день в постели лежит. Говорят, что будет хворать пока вся потерянная кровь не восстановится, – Фёдор поднялся и уже обычным голосом добавил. – Вот такие дела творятся, Андрей Степаныч.

– Ну, спасибо Фёдор, за предупреждение. Раз сам штабс-капитан Шульц всему свидетель, придётся поверить.

– Всё, почивайте спокойно и я спокоен, коли вы дома, – Фёдор вновь подошёл к двери. – Ох, позабыл совсем. Письмо от Веры Петровны доставили для вас.

– Спасибо. Ты бы принёс мне керосинку, хочу посидеть, поработать немного.

– Опять хозяин будет ворчать на меня за растрату, нет керосину-то, – он вышел за дверь. – Да, давеча ещё ваш поляк заходил и просил передать, что в леднике музеума соболь для вас лежит. Ну, чтоб чучелко ещё одно сделали. Сейчас для свету вам «Карсельку» принесу.

Когда Фёдор принес масляную лампу, Андрей Степанович приоткрыл окно и сел за стол. Вскрыл письмо, быстро прочёл, вздохнул с томной улыбкой и сказал вслух сам себе:

– Душечка моя, Вера Петровна, ещё чуть-чуть подождите. Скоро закончу я свой труд, сделаюсь известным и быть вам тогда женой публициста и более того – писателя. Уедем отсюда куда-нибудь, скажем, в Самару или даже в саму Москву. А что? Чего ж нет, коли меня всюду будут звать.

Он пододвинул поближе коричневую кожаную папку, открыл. Взял перо, хотел было под названием «Записки из уездного города О» написать своё имя, как передумал: «Надо псевдоним себе придумать». Перевернул исписанные страницы и, остановившись на чистой, написал: «Глава шестнадцатая».

– Как бы ему фамилию изменить, чтобы тоже что-то на немецкий лад?

Он обманул перо в чернила и дописал: «История штабс-капитана И. Л. Германа». Затем помедлил, поднял глаза к потолку, подумал и продолжил:

«Штабс-капитан Илья Лукич Герман был высок и статен. Бог наградил его силой изрядной, и на спор он запросто мог согнуть кочергу. Его короткостриженые волосы неизменно стояли торчком, ежели снимал фуражку, чтобы утереть пот со лба. Был он уже не молод, но все ещё не женат, поясняя оное обстоятельство тем, что никак не имеет сил выбрать себе партию из-за большого разнообразия.

Я впервые познакомился с ним прошлой весной. При всех своих достоинствах, он, впрочем, как и каждый из нас, имел и недостатки. Всю стать и выправку штабс-капитану портили его лошадиное лицо и изрядная глупость. Причём последнее, как часто бывает, влекло за собой и иные особенности нрава. Илья Лукич легко впадал в состояние крайнего раздражения если ему казалось, что кто-то из него пытается сделать дурака.

Однажды оказался я на Меновом дворе, хотел купить на пробу хвалёный индийский чай. Идя вдоль рядов, где восточные купцы пили из пиал и расхваливали свой товар, я услыхал шум и брань. В соседнем ряду, возле лавки с сушёными редкостными фруктами размахивал руками штабс-капитан Герман.

– Ах, ты ж шельма киргизская! – и тут он хватил купца-киргизина за реденькую бороденку, да и бросил его на землю. – Дурить меня вздумал?

– Васе благородие, Алим чесно торгует, хитрить не надо, – заверещал азиат.

– Честно, говоришь? Я у тебя сушёный жёлтый огурец хочу купить, а ты мне сухие лепёшки пресного теста подсунул! Ух, зашибу, сволочь! – и штабс-капитан двинулся на киргизина.

– Это зёлтый огурець! Это он сам!

– Ты думаешь, я совсем дурак и не знаю, что китайский огурец – это огурец, а не лепёшки, и что он сладкий? – Герман ударил Алима по лицу, что тот завалился за ковёр, служивший в его лавке занавесью.

Я приблизился, посочувствовал азиату и помог ему встать, отряхнул.

– Алим извинятца, Алим отдаст тебе зёлтый огурець даром, – купец поднёс штабс-капитану связку сушеных жёлто-оранжевых фруктов, похожих на огурец.

– То-то же, коноед брехливый! Это то, что надо. Сладкие? – Герман взял связку и уже хотел было откусить сухофрукт.

– Нет, благородие! Грязный. На верблюд долго ехал, на ишак долго ехал. Пыль. Мыть надо.

Герман забрал товар и отправился в город. В тот день он торопился к купцу Мартынову, точнее, к его дочери, которой обещал в гостинец купить у хивинцев диковинный сухофрукт – бананем. Однако, бананем девице не понравился, стоило ей надкусить фрукт, как она улилась слезами и долго полоскала рот молоком, и тёрла его ватой, смоченной в уксусе, чтобы изгнать перечный огонь. А за злую шутку Илье Лукичу было отказано от дома Мартыновых на всегда.

Потом он трое суток бегал по рынку в поисках Алима, но не нашёл. Да и найдешь разве? Стоит тому другой халат надеть, да новую тюбетейку нацепить, так пойди, узнай его.

Попал к нам Илья Лукич не то из-за женщины, не то из-за глупости. Рассказывают, что раньше служил он в Егерском лейб-гвардии полку в Киеве. И по какой-то служебной, а может личной нужде отправился в поездку на перекладных и пришлось ему заночевать на почтовой станции.

Случилось так, что в тот раз на станции много народу обночлеживалось, и в одной комнате постелили штабс-капитану, толстому священнику и молодой купчихе, что была вдовой. Показалось Илье Лукичу, что купчиха как-то по-особенному на него взгляды бросает, и как все улеглись, и священник громко захрапел, он встал с постели, тихохонько прокрался к купчихе и прилёг с ней рядом. Купчиха оказалась не робкой и как хлястнет Германа по щеке, что тот от удивления на пол свалился. Он вскочил и бросился к своей постели, а по пути двинул по лицу священника. Священник как завопил:

– Ай! Что такое? Кто дерётся?

– Бросьте свои вычуры, дайте уже поспать в покое, – сонным голосом проговорил Илья Лукич, полагая, что отвёл от себя все подозрения.

Однако к утру всё прояснилось. Достаточно было взглянуть на лицо священника, которое украшал здоровенный синяк, всем становилось ясным, что купчиха никак не могла бы так стукнуть. Да и её степенство оказалась вовсе не вдовой, так что штаб-капитан Герман был переведён на службу в город О».

Андрей Степанович откинулся на спинку стула и рассмеялся:

– Фух, ну чего только не бывает! – он утёр выступившие слёзы. – Какая, однако жалость, что я не был сам свидетелем этого конфуза.

Просмеявшись и выпив воды, он продолжил:

«Илья Лукич любил побаловаться силушкой. Особенно от оного обстоятельства страдали рядовые, что находились в подчинении его благородия.

Было такое, что доставалось и иным людям, потому со штабс-капитаном предпочитали не иметь долгих дел. Но об том не знавал новенький копист Агеев, коего приняли на службу в канцелярию по пограничному отделению, где и я сам ежедневно службу несу.

Штабс-капитан Герман пришёл за какой-то бумагой, что должен был подать Агеев. Однако тот то ли запамятовал, то ли не сумел по иным причинам, но бумага не была сделана и Германа попросил прийти после обеда. Надо сказать, что в тот день много народу понашло, и даже все коридоры людьми годящими заполнились. Когда Илья Лукич пришёл вновь, бумага так и не была готова.

Видно думая, что его тут за дурака принимают, он схватился за саблю и с криками «изрублю, скотина чернильная», бросился на Агеева. Бедняга Агеев, побелев, как полотно, выскочил во внутренний двор и остановился, думая, что на том его злоключение и закончится. Но через минуту туда же выбежал раскрасневшийся штабс-капитан:

– За нос меня водить удумал, морда чиновничья? А ну, поди сюда!

Копист аж подпрыгнул на месте, потом резко крутанулся, ища выход, да и бросился наутёк, протиснувшись в щель в заборе. А Герман, вопя на всю улицу, помчался с саблей наголо за ним. Я, узнав обо всём, тоже поспешил, имея надежду остановить штабс-капитана, коли у того совсем ум за разум зайдёт.

Агеев забежал к себе в дом, заперся и уселся за стол дрожащими руками ту самую бумагу писать. Илья Лукич хотел было с размаху двери вышибить, да неловко запнулся ногой и упал у самых ступенек. Тут Агеев как раз бумагу дописал и дверь отворил. Стоит в проёме ни жив ни мёртв от страха и на вытянутых руках икону держит, а сам чуть не рыдает:

– Илья Лукич, пощадите. Богом прошу. Бумагу я написал, надо только штемпель поставить.

– Ах, ты шельма! – хромая Герман подошёл к кописту. – Я сейчас тебе на морде штемпель поставлю! – выхватил он икону из рук Агеева и о колено её пополам.

В тот момент я вбежал во двор:

– Вот! Я принёс! – и достал из кармана коробочку со штемпельной подушкой, резиновый штемпель, и протянул всё Агееву. Но тот был так раздосадован порчей иконы, что казалось, и бояться уже забыл. Он поднял половинки, прислонил одну к другой:

– Матушка оставила…– и понурившись пошёл в дом, обронив на ступеньках ту самую важную бумагу из-за чего всё и случилось.

– Слышь, Агеев, – заорал штабс-капитан, потирая колено, – тебе повезло, что я ногу ушиб, а то…

Я поднял бумагу. Это было распоряжение о рационных деньгах на содержание лошадей:

– По чём зря человека обидели, ваше благородие? – я поставил штемпель. – Икону попортили. Не боитесь гнева божьего?

– Дайте сюда, – он взял бумагу, сложил её. Видимо пыл с него сошёл, и уже спокойно сказал. – И что сделает Бог? Разве что чёрта попросит мне подножку поставить, так я его не боюсь, перепрыгну и дальше пойду.

А через несколько дней Илья Лукич в офицерском собрании заполночь задержался, играя в банчишку, и пошёл в темноте до своей квартиры напрямки через Дюжкин овраг. Тут-то ему и пришлось держать ответ. Но об том будет рассказано следующей главе».

Андрей Степанович отложил перо. Задумался, потом усмехнулся:

– Они поди теперь священника потащат в тот овраг. Надо тоже поспеть. Любопытное будет действо.

Он наклонился, вытащил из-под кровати большую шляпную коробку, открыл:

– Придётся тебя, друг, подлатать немного, – в коробке лежало чучело кабаньей головы, – вдруг Шульц слово не сдержит.

Он взял голову в руки и вспомнил, как Шульц повалился на землю, а Хрюкан грубым голосом сказал ему:

– И просили Его все бесы, говоря: пошли нас в свиней. И Бог сотворил это!

Штабс-капитан на колени пал и в обмен на пощаду обещал испросить прощения у всех, кого доселе обижал. Коллежский регистратор положил голову Хрюкана обратно и задвинул коробку под кровать:

– «В людей, живущих по-свински вселяются демоны», – он взглянул на часы. – Однако уже поздно.

Андрей Степанович лёг на кровать, в раздумьях затих. Тут он услышал, как Сава делает обход с колотушкой: «Чудной он - Сава. Присвистывает и колотушкой ритм отбивает, словно музыку какую сочиняет. Завтра чучелко сделаю и в конце года откроем с Тодеушем музей местной природы».

Вдруг он встал, взял перо, открыл папку на первой странице и подписал: «автор А.С. Соболев». Затем затушил лампу и успокоенный опять лёг. За окном запел соловей и уже в полудреме он подумал: «Изрядно глухое место здесь, но испокон веков вся сила-душа в таких местах и родится. А может и не спешить мне уезжать? Здесь поди тоже много чего интересного каждый день происходит, да и Фёдору без меня будет скучно».