Четыре струны молчаливого пипы

Когда просили сыграть, хозяин отмахивался:

— Это сувенирный. Из Китая привезли. «Пипа» называется.

Гости смеялись над названием.

Пипа был вовсе не сувенирный — самый настоящий. Но доказать обратного никто не мог: играть на нём в этих краях не умели. Поэтому пипа висел на стене и помалкивал.

Год за годом.

Глазами лаковой птички, нарисованной на его корпусе, пипа наблюдал за комнатой. Ему нравилось наблюдать, как звуки перетекали в движения. Каждый вечер за щелчком следовал свет, едва слышно жужжащий, прикрытый расписным абажуром, а за стуком оконных ставень — шелест занавесок, которые же надувал ветер. Он беспокоил деревья за окном — те перешёптывались, и разговор этот можно было читать по танцу теней на белёных стенах.

Скрипнув стулом, хозяин усаживался за стол спиной к «сувениру», открывал ноутбук и надолго утыкался в белый свет экрана — точно как мотыльки, влетавшие в комнату вслед за ветром и утыкавшиеся в жёлтый свет лампы. Звук, с которым бегали по клавиатуре пальцы хозяина, был удивительным образом похож на шорох их крыльев.

Так пипа и помалкивал бы до конца времён, если бы не одна из вечерних бабочек. Миновав лампу, она зачем-то подлетела вплотную. Видимо, блик на корпусе приманил.

Как бы то ни было, она коснулась его. Села неподалёку от лаковой птички, повертелась так и эдак, показала мохнатую голову с блестящими чёрными глазами и крылья, на которых были ещё одни — нарисованные. Тёмно-серые, как сам вечер. И принялась переходить гриф, как пути заброшенной железной дороги — наискосок, не торопясь, задевая лапками каждую струну.

Она коснулась струн, и в нестройных тихих звуках растаяли, едва вспыхнув, тысячи тысяч песен — не спетых, не сыгранных, но живших в инструменте как предназначение. Как отражённое воспоминание — о том, чего ещё не произошло.

...и тут же бабочка упорхнула, напуганная: вскрикнув, хозяин подскочил к своему сувениру. Коснулся пальцами морщинистого лба, затем — груди и плеч — поочерёдно. Испугался, бедный.

Крылатую это, видно, позабавило: она повторила фокус с «игрой» на струнах и прятками ещё не раз и не два — а ровно столько, сколько было нужно, чтобы вывести хозяина из душевного равновесия.

Тот, на свою беду, верил в демонов, к тому же отличался вспыльчивостью — воистину, горючее сочетание.

В конце вечера хозяин вынес пипу в сад. И бросил в костёр.

***

Когда боль осталась далеко, кто-то сказал:

— Пора тебе переродиться.

Голос был женский.

— Я думал, предметы не перерождаются, — удивился пипа.

—- Больно много знаешь! И откуда бы? Вроде, на стенке всю жизнь висел?

— Почти всю.

— Можешь начинать забывать, — заявила невидимая собеседница, — у меня для тебя сюрприз.

— Может, не надо? — замялся пипа. — Мне нравится это слово. Оно как «сувенир»…

— А какое нравится? «Пипа»?

— Оно ничего.

— Можешь начинать забывать, — повторил голос, —- пора нам исправиться.

***

Птенец выжил чудом. Слишком тихий, Пи дотянул до своего первого певческого сезона только благодаря чудесным родителям: они ни в чём не обделяли чадо, невзирая на его болезненное молчание. Пятеро отпрысков получали всего поровну, хоть четверо старших, вереща, и заглушали малыша Пи.

Чудесная семья. Чудесное гнёздышко среди веточек ольхи.

Тем удивительнее, что повзрослевший Пи так и не стал петь.

— Первый певческий сезон — это первая любовь, — объяснял сыновьям отец, — первое соревнование за право продолжаться. Первое сообщение этому миру: я здесь, скажете вы, и вас услышат!

И молодые соловьи сочиняли песни.

«Это моя ночь, мой воздух и моя земля. Эти звёзды — мои, мой голос летит к ним, слышишь? Приди, приди, приблизься — и они станут твоими. Это будут наши звёзды, любовь моя, наша земля, наш воздух. Наша ночь».

Что-то такое припоминала мама, когда старшие братья Пи спрашивали её о папиной песне.

Пи не спрашивал. И ничего не сочинял. Он, как и в детстве, помалкивал.

Свой первый и последний певческий сезон Пи провёл слушателем. Братья надрывались по окрестным кустам. Родители сокрушались. Звёзды подмигивали, соблазняли: давай же, давай, Пи, спой!

Но Пи молчал.

И любовь, конечно, не нашлась. Как её отыщешь, если отказал в милости даже звёздам?

Несколько раз он видел «невест»: одна даже поглядела на него, сев рядышком на ветку орешника, мокрую от росы. Пи почти залюбовался, но незнакомка вдруг зажевала что-то полуживое, мохнатое, с тонкими лапками — и соловья замутило.

Песни братьев складывались по-разному, и такими же разными стали их семьи. У Пи ничего не сложилось.

— Ничего, — утешала матушка, — следующей весной получится.

Не получилось. Пи умер летом — даже до перелётного сезона не дотянул.

***

— И чего тебе не хватало? — укорял знакомый голос.

— Сам не знаю, — ответил Пи.

— Я зато знаю! Еды. Еды тебе не хватало! Ты помер от голода, дурак. Летом!

— Ага.

— Летом еды обычно всем хватает, — с подозрением продолжала невидимая говорунья, — в чём дело?

Пи молчал.

— Даёшь ему слух и голос, даёшь чуткое сердце, прекрасную семью, тёплую весну, ясные ночи со звёздами, от которых с ума можно сойти, плодородное лето — а вот поди ж ты! Уморил себя, щегол!

— Я соловей, — поправил Пи.

— Уже нет, — заверил голос, — теперь ты будешь деревом. Ведь ты этого достоин.

Пи молчал, тем самым подтверждая сказанное.

— Ладно, — вздохнула невидимая, — на самом деле я задумала кое-что восхитительное: ты будешь волшебным деревом. Единственным в своём роде. Сможешь петь, болтать и всё такое. Будешь суперзвездой. Настоящим чудом. Готов?

— Звучит как посмешище, — признался Пи.

— Звучит как восхитительная магия, — отрезала невидимая.

И закрыла страницу.

***

Ему нравилось лежать в земле. Та сжимала его тепло и влажно, и не было нужды звучать: он потихоньку раздавался вверх и вниз только оттого, что был доволен. Он — маленькая косточка без имени, сам себе секрет: что там, внутри? До поры его вообще не волновало внешнее. Только собственный внутренний мир, не просто богатый, а полнившийся чем-то гигантским, несмотря на крошечную скорлупку.

Раздавшись вниз, где земля питала его, и вверх, где ждали удивительные вещи, он обрёл имя: Пак.

Пак чувствовал свет и тепло, ловил и вдыхал ветер. Ощущал течения своих внутренних рек. Слушал лес.

Что это был за шум! Стук и жужжание, треск и рёв, эхо гроз — далеко-далеко, и хруст листьев под жвалами гусениц. Здесь же они сплетали свои коконы. А когда Пак стал совсем большим, в его ветвях повадились гнездиться птахи.

Всякому, кто спросил бы Пака, что такое жизнь, тот ответил бы: «Сядь и послушай».

Но никто не спрашивал. Пак слышал тех, кто мог бы: люди захаживали в лес. И он знал, что может с ними говорить, если захочет. Только почему-то не хотелось.

Однажды Пак окликнул сам себя:

— Эй!

Лес кругом отозвался. Но вовсе не так, как ему хотелось. Из его кроны, с его ветвей, с больших и малых листьев мигом сорвались и в страхе скрылись в чаще те, к кому он привык: крылатые и хвостатые, жужжащие и стрекочущие, крикливые, тихие — все.

Спустя время они вернулись. И Пак подумал: если говорить с ними чаще и ласковей, они могут привыкнуть.

«Но нет, — решил он, — кто я такой, чтобы пугать мой лес?»

Он решил помалкивать.

Говорливые пташки однажды принесли недобрую весть: люди рубят лес.

— Двигаются сюда! — кричал зяблик. — Кто может спасаться — спасайтесь!

«Если я заговорю с людьми, — размышлял Пак, — могу спастись. Один из всех вокруг».

Но все, кто мог спастись, улетели, убежали, ушли — кто как мог. Остался Пак — и прочие деревья.

«Один из всех. Только я — чудо».

Одному быть страсть как не хотелось. И Пак молчал.

Молчал, когда они появились. Молчал, когда пила врезалась в тело, бывшее когда-то маленькой косточкой. Ни слова не вымолвил, когда крона тяжело повалилась в траву.

Потом остались только корни. Их выкорчевали через несколько дней.

***

— Безобразие, — гневно молвил кто-то знакомый, или, скорее, знакомая, — Скажи мне, предназначение — это пустой звук?

— Пустых звуков не бывает, — ответствовал Пак, — всякий что-то да значит.

— То-то и оно, — подхватила сердитая особа, — как и всякая судьба! А ты берёшь и плюёшь на все наши замыслы!

— У меня свои замыслы, — возразил он.

— Никакие это не замыслы. Одно упрямство!

— Так уйди, — Пак тоже сердился, — и не мешай мне молчать.

— Я свои замыслы не бросаю. И никуда не уйду. А ты пошуми как следует.

***

Пакаа назвали в честь великого предка. Маленькому ветру это не помогло: жизнь его оказалась до смешного короткой. Он не успел узнать, как переговариваются на ветру колокольчики, скрипят мельничные жернова и гудят трубы.

Он хотел узнать, где родятся ветра.

Пока его братья и сёстры взлетали, разогнавшись, с высочайшей заснеженной вершины, чтобы набрать силу и отправиться блуждать тут и там, он стоял на месте.

Пакаа откуда-то знал, что ветра родятся на крыле бабочки.

— Мы не оборачиваемся, — не уставали повторять родичи, прежде чем разлететься кто куда, — у нас всё впереди!

«Но если я обернусь, — думал Пакаа, — если двинусь назад, может, я найду ту бабочку, на крыле которой уродился?»

Пакаа обернулся и двинулся туда, откуда, как ему казалось, он пришёл — обратно. Вскоре ослаб до невозможности. Затих.

А потом исчез.

***

— Я вижу, высокие жанры тебе не по душе, — усталый женский голос раздавался откуда-то снизу, — я тебя то героем легенды сделаю, то в притчу засуну… А ты комедию ломаешь.

— Если жизнь — комедия, почему бы её не ломать? — отозвался Пакаа.

Он, впрочем, уже не был уверен, что это его имя.

— Быть вольным ветром и шуметь где пожелаешь — тоже не твоё? — протянула собеседница. — Я думала, после посиделок в лесу тебе понравится.

— В каком лесу?

— Проехали. Знаешь, я, кажется, всё поняла. Новый мой замысел, скажу тебе прямо, самый дурацкий, но всё получится.

— Получится что? — заволновался он.

— Поехали.

***

Электропоезд не ехал — полз по окраине города. Жан Папье по прозвищу Молчун, проживший все свои двадцать лет в этом городе, сидел у мутного окошка и считал столбы, делившие серое вечернее небо на секции. Потом в вагон ввалились музыканты-попрошайки, Жан сбился и стал раздумывать, с какого моста лучше…

Нет, постойте.

Жан передумал раздумывать о мостах. Он решил дослушать песню.

Все и всегда принимали его за глухонемого. Он, однако, не был ни немым, ни глухим. И любил, между прочим, слушать музыку.

Пела её маленькая девушка с маленькой гитарой. Песенка была известная — о ветерке. «Voilà Le Bon Vent». Простая, как детская потешка.

— А вот и ветерок, чудный ветерок! А вот и ветерок, мой друг, меня зовёт, — пела девушка.

И двигалась по вагону, чуть подпрыгивая на каждом шагу. Девчонка помладше — быть может, сестра — сновала от кресла к креслу, от пассажира к пассажиру, протягивая каждому перевёрнутый клетчатый колпак. Ни дать ни взять, сачок для немудрёного улова. Кое-кто бросил девочке пару круглых медных жучков, пока руки старшей девушки порхали по струнам. На этих пальцах мог бы родиться ветер.

— А вот и ветерок, чудный ветерок...

«Только бы не прошла мимо. Только бы не спугнули. И не склевали».

Жан-Молчун поморщился от этой глупости, влезшей незнамо откуда в голову.

— А вот и ветерок, мой друг, меня ждёт!

Песню следовало разложить на пару голосов. Жаль, младшая девочка не пела — вышло бы замечательно. Или же...

Нет, постойте. Молчуну пристало молчать.

— А вот и ветерок, чудный ветерок...

Жан поглядел ещё раз на гитаристку — и вдруг подумал, что никто в вагоне не знает, что он Молчун. И невдомёк им, что ему пристало помалкивать.

И тогда — впервые в жизни — он запел. Вступив осторожно, как на дорожку из стекла, он подпевал девушке вторым голосом, чисто и спокойно.

Песня их летела на двух крыльях — и приземлилась на сиденье напротив Жана вместе с гитаристкой. Она улыбалась, разглядывая Молчуна.

— У вас очень красивые глаза, — сказал Жан Папье, — как нарисованные.

Он тут же потупился, услышав, как нелепо прозвучал комплимент. Лучше бы молчал. Помалкивай, Молчун...

Нет, постойте.

— Они как сам вечер, — продолжал он, поднимая взгляд, — красивые, тёмно-серые.

Девушка улыбалась.

— А у вас, — сказала она, — очень красивый голос.

И коснулась его руки.