Жаркий липень

– Пчёлка лепит из воска, а ласточка из глины. Вот так отрывает от высокого берега кусочек и смачивает во рту, – Всеслав отщипывает чуть глиняного теста, облизывает его и лепит скользкий комок к гончарному кругу, – И так снова и снова летает ласточка от берега к будущему гнезду, пока не построит свой дом.

В избе жарко невыносимо. Гончарная печь, на половину горницы, обжигает лицо и сушит кожу. Ольга чувствует, как под сарафаном мокнет и липнет к спине рубаха.

– Да ты садись, чего курицей топчешься! ‒остаётсястоять.

– Ты меня позвал, чтобы сказывать, как ласточки гнезда вьют?

– Садись, говорю! Да не бойся! Чай не Леший, в болото не утащу, – улыбается. – Глянулась ты мне. Хочу подарок тебе сделать, – левой рукой раскручивает гончарный круг, а правой кладёт на него большой кусок глины.

От этого вращения голова у Ольги тоже кружится, словно после весёлого хоровода, когда уставшие и хохочущие подружки валятся в траву, а земля и небо продолжают плясать. Чтобы не упасть, осторожно опускается она на краешек скамьи.

– Глина, как девка, ласку любит. И, как девка, без сильных рук сохнет и трескается, – смоченными в воде пальцами Всеслав аккуратно делает выемку в центре танцующего по кругу куска, тянет тихонечко за края, и глина послушно раскрывается ему, поднимается вверх, выпячивая бока. Он поглаживает её то снаружи, то изнутри, опуская руку в сосуд всё глубже и глубже. Щеки Ольги горят от печи и от предчувствия чего-то такого, чего раньше никогда с нею не случалось.

– А я тебя заприметил ещё на прошлую Купалу. Когда через костёр прыгала, сарафан задрала. Ноги у тебя сильные, – говорит Всеслав, не глядя на Ольгу, и вытягивает из уже хорошо пузатой глины горло будущего кувшина.

Лицо Ольги делается цвета алой ленты в её косе:

– И всё?

– Ну, почти всё. Сейчас ещё немного подравняю… Готово! – Всеслав останавливает круг и острым клинышком чертит календарь на мягком ещё кувшине. – Сейчас у нас, значится, липень, за ним серпень, потом вересень. Вот как вересень наступит – приду к тебе свататься!

Всеслав берет Ольгу за талию и притягивает к себе:

– Красивая ты! Но главное, что ноги у тебя сильные, знамо нарожаешь мне ребятишек здоровых!

– Пусти! – вырывается Ольга и вскакивает. – С чего ты взял-то, что я за тебя замуж пойду?

– Не пойдёшь?!

– А не пойду, что тогда сделаешь?

– Что сделаю? - Всеслав сжимает кулак и со всей силы опускает его на кувшин, превращая тот снова в серый комок.

– Другую найду.

- Вот как! - Ольга чувствует в себе растущее раздражение. Это у них в роду по женской линии передаётся, первый признак приближения "растравы" - мучительной вспышки гнева, не унимаемой даже окунанием в холодную воду.

Ольга прищуривается, закусывает губу, мягкими движениями собирает комок, не ставший кувшином. Быстро на доске катает круглый колобок, затем, изредка поглядывая на Всеслава из-под длинных ресниц, превращает шар в полено, разделяет с одной стороны на две ветви, с другой вытягивает три конца.

Глина на руках её побелела - подсохла, и Ольга проводит вдруг этими измазанными руками по своей груди, по шее, по лбу, словно собирает, впитывает жаркую испарину, а затем влажными ладонями легко лепит из раскуроченного глиняного полешка... куколку. Вот появилась голова, вот ручки сложены на груди, вот ножки подтянуты к круглому животику.

Всеслав в изумлении встаёт из-за своего верстака.

- Так ты, что же, умелица?! - удивлённо произносит он. - Гляди, какого идолку соорудила. Ну, точно быть тебе моей. И женой, и помощницей.

Но Ольга, повинуясь древнему чувству, которое охватило её, ухмыляется:

- Так ты детей хочешь?

- Хочу! - смеётся Всеслав. - И будешь ты мне раз в два года приносить по сыну, а раз в десять лет по дочери!

Он снова протягивает к Ольге руки, хочет обнять, но она отступает быстро. Гордо вскидывает голову. Да так, что алая лента сползает с её косы, и волосы волной падают Ольге на плечи и лицо. И смотрит Ольга сквозь пряди на гончара, как лиса из зарослей: с улыбкой и посмеиваясь.

- А я хочу знать, каков ты отец! - говорит она. - Мало ли детей, много, а в доме убого. На лавках негде сесть, да нечего есть...

- Что ты, девка! Я мастеровой, у меня ремесло - как челнок с веслом. Ты мне бурями не грози! Садись в ладейку и не раскачивай. Поплывём до старости. А детей я сам научу, а лениться будут - поколочу. Кулак у меня крепкий. И тебя удержу, и..

- Ну-ну, - говорит Ольга и вдруг наклоняется к глиняному истуканчику и целует его в белёсый лобик.

Словно волна холодного воздуха проносится по избе, резко пахнет сухим берёзовым листом, распахивается дверь, взлетает вышитое полотенце на крюке.

А у Всеслава останавливается дыхание: глиняный малыш завозился на столе, сел, проявил на личике угольные глазки, открыл словно ножом прорезанный ротик и пропищал:

- Отессс, отчеее...

Всеслав оборачивается к Ольге в ужасе, но она широко и надменно улыбается:

- Три дня даю тебе. Не разбей, не сломай, не сожги, не убей, - быстро выходит в распахнутую дверь…

***

Огромная луна пробивалась сквозь тучи, настороженно оглядывая округу. Тени, шевелясь, причудливо складывались в неведомые силуэты. Ветер, играя ветвями деревьев, завывал на все лады. Ухнул филин, и в ту же секунду под ногой хрустнула сухая ветка. Ольга охнула, зябко повела плечами, замерла на миг и скользящим движением прижалась к дому. Она уже сто раз пожалела, что решила пойти в проклятый час волка. Но терпеть до завтра не было мочи. Три дня Всеслава никто не видел, и мастерская была закрыта.

Ольга перевела дух и продвинулась ещё немного. Встала так, чтобы видеть в слюдяное окошко, чем занимается Всеслав накануне её появления. Прошел ли испытание, выдержал ли искушение. Ведь не простой подарок она ему оставила, а оберег, наполненный её силой, её растратой. А коли справится мастер с заботой той, ежели дастся идолушка ему в руки, то станет он хранителем их общего дома. А нет, так значит видно, не судьба, им быть вместе.

А то, ишь ты, понравилось ему, как она через огонь то прыгала. Ноги, вишь, ему глянулись. Не хозяйку дома он в ней увидел, не мать детям своим. Да и слова обидные сказал. Не добиваться её будет, а другую найдет, коли Ольга в дом его хозяйкой идти откажется.

Но мысли голову путали, не давая покойно жить. И решилась, что пойдет загодя узнать, что там да как.

Несмотря на поздний час, уж немного до первых петухов осталось, а в его горнице горит огонь, мечутся странные тени, как будто танцуют. И Ольга, привстав на цыпочки, заглянула в дом, стараясь через оконце рассмотреть, что же там происходит. А увидев, охнула, прикрыв рукой рот - что же я наделала?!

По всей комнате разбросаны черепки, обломки мебели, на стенах кровавые потеки. Гончарный круг, как большой старый пес, лежит на боку.

В окошко было видно часть нескобленого деревянного стола, за которым сидел Всеслав, уронив голову на столешницу. В натруженной ладони он сжимал глиняного человечка, сделанного Ольгой.

Больше не сомневаясь ни минуты, ринулась она по скрипучим ступеням в дом, спасать того, кто дорог ей и люб. Проклиная свою глупость и несдержанность. И резко остановилась на пороге.

Всеслав сладко спал, даже похрапывал. А перед ним, невидимые с улицы, расположились четыре разрисованные глиняные фигурки. Три хлопчика в нарядных разукрашенных сюртуках, синих штанах и хромовых сапогах. И маленькая девчушка с алой лентой в русой косе, ярко-красном сарафане, и белым платочком в руке. Чуть поодаль стояли ведерки с красками. Только одно, с красной, видать мастер во сне рукой смахнул, и выплеснулся пурпур, да разлился большим пятном по стене.

Идолко, видать, почувствовав родную, зашевелился и открыл угольные глазки. Улыбка располовинила страшненькое личико:

- Ма...Мам, - послышался тонкий голосок. - Сссмотри. Какую слепил то мечту.

- А это что? - сердито спросила Ольга, показывая рукой на разгромленную комнату. - Кто убирать то будет?

- Шшшалили, - и малыш соскользнул из ладони мастера, прячась за его мощную фигуру. - Пррости.