Колдунам колдовать...

Снаружи бушевал снежный вихрь, рвался через трубу, тревожил угли. У ведаря Лахти в избе жарко истоплено. Любят старые косточки чтоб тепло да сухо. Лахти слеп, но слух у него точно лисий. Бывает, повернется ухом к двери, слушает, молчит. Долго может слушать. Нам, младшим, наказано сидеть тихо, не шебуршить.

Но вот ушло наваждение, минуло тревожное ожидание. Лахти продолжал скрипучим голосом:

— Где упадет звезда, там сила. А где сила, там и колдун. Так и шастают по миру, силу волшебную собирают, вяжут из нее узлы.

Тут обязательно толкнет кто-то в бок, шепнет:

— Вон, гляди, у него самого навязано.

А я про узлы знал давно. Старик подпоясан простой холщовой веревкой. С нее через каждую ладонь свисают шнуры да косицы, на концах узелки завязаны.

— А не жжется сила-то? — вопрошал кто-то маленький из угла у самой печки.

Лахти засмеялся.

— Жжется, а как же!

А я глянул на его руки, хоть много раз уже видел. Вместо одного пальца обрубок, затянутый кожей. На ладонях темные пятна, кожа в этих местах гладкая, неживая, будто смолой черной густо измазана. Такие же отметины на лбу и щеках.

— Но для того она и жжется, чтобы отродий Калмы в пепел обращать.

На этих словах мы все примолкаем, жмемся друг к дружке. Про старуху Калму слушать страшно. Вдруг услышит она в подземельях, что поминаем имя ее, вдруг пошлет слуг своих верных. Тогда подуют ветра лютые, волки в лесах обернутся тварями ненасытными и будут шнырять по рощам гиблым. Реки потекут вспять, и рыба в них сгниет. А люди пойдут друг на друга с копьями и луками. Калма жадна до их кровушки.

— Лахти, — кто-то очень маленький, похожий на паука, вскарабкался старцу на коленку, — а что делать, ежели тун заявится?

Тут совсем тихо стало. Только злой ветер сильнее забился о стены.

Наконец, Лахти сказал:

— Прятаться, чего ж еще. Не по зубам они вам, малышня. Есть у меня дружочек один, Рябым звать, так он этих тунов перебил видимо-невидимо. Ну, и они его, конечно, малость поистрепали…

Из печного угла снова пропищали нетерпеливо:

— А я туна видал! — непонятно, чего в этом писке было больше, страха или все ж гордости.

Зашушукали вокруг. Хотел я цыкнуть на них, приструнить, но Лахти опередил.

— А ты, мохнатый, помалкивай. Деревеньку свою не уберег, всех погубило колдовство северное.

— Да куда же мне, батюшко, — промямлил тот, кто сидел за углом. — Еле сам ноги унес.

Лахти повернулся ко мне слепыми глазницами.

— Ну-ка, Виймо, расскажи, как тунам глаза отводить.

Отовсюду, из каждого уголка, домовики на меня уставились, я даже взопрел до исподнего.

— Ну, — мямлю, — тут надобно грамоту знать. Руны особые, заклинания.

— Вот-вот, — поддакнул Лахти. — Грамота в этом деле нужна! А вы, лодыри, даже печь истопить не могете. Как с вами, прикажете, обращаться? Ух, выгоню всех, к лешему!

Паучишка взвизгнул, слетел с колена Лахти и забился в щель. Остальные вжались в лавки, глаза таращат, жалко на них было смотреть. Я-то знал, что Лахти, больше для виду стращает, не таков он чтобы гнать из избы в такую-то пургу. Да и вообще…

Я спрыгнул с лавки, черпанул водицы из берестяного ведерка, подал батюшке в руки. Он отпил, усы седые вытер рукавом. Снаружи на стену налетел порыв ветра. Под таким не устоишь в поле, повалит.

— Спасибо тебе, Виймо, — сказал и наклонился ко мне ближе. — Ты погляди, метель-то разошлась. Чуешь колдовство северное?

— Чую, батюшко. С утра ветер недоброе сулил. Только я загодя селение наше огородил, все по уму сделал.

— Знаю, потому и не тревожусь.

В дверь постучали. Крепко так постучали, ногой что ли?

— Ступай, Виймо, открой.

В очаге жарче вспыхнули угли, потревоженные ветром. За дверью мело нещадно, у порога образовался сугроб мне по колено. В сугробе стоял человек. Высоченный, в войлочном плаще поверх одежи. На поясе шнуры да косицы все узлами повязаны. Свет от очага мягко лег колдуну на щеку, и я увидел, что кожа у него корявая от шрамов, точно лыко березовое.

— Проходи, Рябой, — приветствовал Лахти.

Он был слеп, а чувствовал всякого, хоть знакомого, хоть проходимца.

Рябой прошел в избу, снял с головы капюшон, отряхнул плечи от снега. Шушера домушняя попрятались кто куда и только глазами сверкали. Вот тебе и защитнички. Я поспешил закрыть дверь, пока их совсем ветром не сдуло.

— Что у вас за посиделки? — голос у Рябого тихий, шелестящий, измученный северными ветрами и морозами.

— Да вот, уму-разуму обучаю, — Лахти развел руками.

Под его жест вылезли домушники, поняли, что пришлый не опасен. Эх, обмельчало племя домовое. И кому хозяйство перепоручить?

— Ясно, — хмыкнул Рябой. — Пойдем, старый. Там за лесом тун приземлился, крылья о деревья переломал. Видно, опять твой домовой постарался.

Мне стало неловко и в то же время гордо.

— Он, родимый, он.

— Так вот, туна я обвязал вокруг дуба. Пойдем, поспрашиваем его.

Лахти поднялся во весь свой немалый рост, расправил широкие плечи, накинул старый меховой полушубок.

— А пойдем, поспрашиваем.

Я поймал его за локоть у самого порога.

— Батюшко, — я звал его так по старшинству, — может, возьмешь и меня с собой? Авось оберегу.

Лахти улыбнулся так тепло, отчего сердце у меня заколотилось сильнее.

— Нет уж, братец. Колдунам колдовать, а домовым домовать.

— Да как же я без тебя управлюсь тут? Мне с тунами сподручнее биться, чем этих обучать.

Я оглянулся на разномастных домовых, которые не сводили с меня восторженных рыл.

— А ты управь, обучи, — строго ответил ведарь. — А иначе кто дома оберегать будет?

И вышел в темную круговерть вслед за рябым своим дружочком.

Я вздохнул горько, глядя двум колдунам во след. Закрыл плотно дверь, обернулся.

— Ну что, дружочки, будем грамоту постигать?

Расселись по лавкам, глядят. Я подкинул полешек в очаг, вытер руки о фартук.

— Значит, так…