Рабыня и деспот. Легенда о Харитис

Глава I. «Герпентум»

За окном адмиральской каюты разверзлась чёрная, словно антрацитовая шахта, пучина космоса. В ней не ощущалось ни конца, ни края.

«Вот чего я хочу, – подумал Гвадригонд, – этой бесконечности! Вечной и абсолютной, такой должна стать и станет моя власть. Все эти звёзды, эти миры, колонии, ничтожные кланы с их надменными властителями – на всё наложу свою волю, подчиню своим стремлениям! Ты будешь гордиться мной, отец!»

Находился он в своем командном центре, перед большим пультом управления. Перед ним мерцали многочисленные экраны, в них отражались внутреннее строение корабля, отсеки, переходы, суета в них.

Флагман его флота, «Герпентум», висел на орбите планеты, один борт подсвечивало и грело горчичного цвета солнце, его свет казался густым, маслянистым. Корабль ещё строился, но уже поражал своими размерами. Ничего подобного в мире садиан прежде не создавалось, в космосе парил гигантский объект, похожий на огромное морское существо, из тех, что иногда поднимаются из глубин, наводя ужас одним своим видом. В его непомерно раздутых боках в некоторых местах зияли чёрные отверстия, виднелись не до конца обшитые шпангоуты, там искрились всполохи сварки, копошились крошечные фигурки в защитных вакуумных костюмах.

Тысячи рабов – мессилиан под присмотром инженеров и ученых строили его сначала на материнской планете, а сейчас здесь, в тайном звёздном убежище, накладывали листы обшивки, поверх них – броневые плиты, устанавливали оборудование, вооружение, проводили связь.

В день погибало до ста из них: от внешнего излучения, чудовищных перегрузок, несчастных случаев и полного истощения. Погибших тут же замещали новыми.

Как только флагман будет готов, Гвадригонд собирался объявить себя Первым Деспотом, начать решающую военную кампанию, подчинить себе кланы, пока ещё сохранявшие независимость, и создать иерархию, какой доселе не было.

Одна галактика, один клан, один Вождь!

Им станет он, Гвадригонд Грозный.

Его бесила медлительность, с которой строился дредноут.

Он взял микрофон и обратился по внутренней связи к префектам, руководившим работами:

– Подгоните этих лентяев, порите их чаще, казните, если надо, но ускорьте темп! – Лицо деспота побагровело, на лбу цвета тёмной умбры вздулась толстая жила.

– Будет исполнено! – Хор голосов, боязливых и почтительных одновременно, был ответом.

– ...олнено, ...олнено, – вторило им слабое эхо.

Но Гвадригонд уже не мог совладать с собой. В его власти было распоряжаться жизнями и событиями, но не временем. Время он не мог заставить течь быстрее.
В нём всё клокотало, раздражение переросло в гнев, гнев сменился яростью.
Он обернулся, взгляд заметался по обширной каюте, словно искал, на что выплеснуть недовольство.

Каюта представляла собой нечто похожее на склеп, согласно прихотям его грубой и вспыльчивой натуры. В одной её части, меньшей, располагался центр управления кораблем, командное кресло, огромное окно обзора, сквозь которое он любовался звёздами.

Другая часть, более просторная, являлась местом его отдыха и утех. Стены и потолок здесь были облицованы тёмным, полированным деревом. На крюках висело старинное оружие, латы, цепи, плети, орудия пыток.

Пол устилали дорогие ковры и шкуры убитых им зверей, охоту он любил, она придавала ему веры в свои силы, особенно когда к его ногам падал особо свирепый и опасный хищник.

Несколько картин изображали разные события из истории его клана, приведшие к величию.

Особой достопримечательностью склепа являлась огромная круглая кровать с велариумом и занавесями багровых тонов. Подле неё, на столике, покоился большой череп – всё, что осталось от его отца, Лустагра Великого. Он погиб в одной из битв с враждебным кланом, лишь череп с черными пустыми глазницами теперь напоминал о нём.

– Я отомстил за тебя, отец, посмотри, вот твои враги, они повержены, я сделал из них статуи в твою честь, – он провел рукой, обводя ею помещение и указывая на три фигуры, которых можно было бы принять за живых, если бы они не безмолвствовали и застыли, подобно истуканам.

Гвадриогнд называл их имена, обращаясь к черепу так, как если бы тот мог его слышать: «Смотри, отец, вот Бразигор, тот, кто убил тебя. Я сокрушил его клан, но прежде чем умертвить его жену и дочерей на его глазах, отдал гибридным солдатам, заставил смотреть, как их терзают заживо. Теперь он – чучело, трофей в моей каюте.

Вот Артигарт, твой давний враг, я лично казнил его.

Вот Баркулла, он так кичился своим богатством, но я сжёг его колонии, выгреб его сокровищницу и на эти средства строю корабль, самый грозный, самый большой в истории нашей цивилизации. С его помощью и твоим именем я покорю всех, кто ещё не склонился перед моей властью!

На стене, на самом видном месте висел кинжал – старинная фамильная реликвия в красивых, с золотой инкрустацией, ножнах. Гвадригонд благоговейно взял его, наполовину обнажив лезвие. Тускло блеснула сталь. Удивительно, её выковали несколько столетий назад, но она такая же прочная и блестящая, словно только что вышла из мастерской кузнеца.

Кинжал подарил ему отец в день инициации, когда Гвадригонд впервые осознал себя мужчиной, ощутил непривычные прежде потребности и желания. Для их удовлетворения он получил в дар также и юную рабыню, первую в своей жизни.

В тот день в нём всё кипело, его переполняли мечты о величии, подвигах, славе, покорении миров. И власти.

Власти особенно! Сердце бешено колотилось, пальцы рук сжимались, грудь распирало от неведомых ощущений.

После шумного пира его, наконец, оставили одного, чтобы он совершил ритуал инициации. Рабыня – юная мессилианка, воспитанная в доме удовольствий специально для таких утех, ждала его в покоях, послушная, готовая на всё. Её млечно-белая нежная кожа, красивое личико и безупречная фигура манили и обещали симфонию наслаждений.

«Ведь я могу сделать с ней что угодно, – подумал он. – Значит, власть дает и это: исполнение любых желаний, любых капризов!».

Он возлег на кровать рядом с женщиной и принялся за дело, взял в ладони её груди. Любопытно, мессилианки кормят своих младенцев грудным молоком, поэтому природа и дала им эти полушария, такие нежные и такие упругие. Это наследие варварства, конечно, садианские женщины лишены такого, их грудь почти не ощущается. Поэтому мы и покорили мессилиан, обратив в рабов на заре нашего существования, потому что они слабые, хрупкие, и вот уже целое тысячелетие их мужчины служат нам для тяжелых работ, а женщины – для развлечения.

И все же ему приятно было тискать их, эти её мягкие груди, забавляться ими.

Необычные ощущения распалили его. Жадно, неистово он стал терзать нежное тело. Но слишком увлекся, забыл, насколько силен, тяжел и крепок.

Шея рабыни хрустнула, она безвольно обмякла под ним.

Гвадригонд растерялся. Что скажет отец, ведь это его подарок?

Странно, мертвая девушка не вызвала в нем ни страха, ни сожаления. Напротив, в нем стало распространяться новое чувство. Тело рабыни, безжизненное, неподвижное, вызвало в нем успокоение, чистоту мыслей. Разум стал ясным, расчетливым, он обрел способность видеть на много ходов вперёд, предугадывать будущее.

Глава II. Зверь

О своих ощущениях Гвадригонд рассказал отцу, просил прощения за свою неосторожность, извинялся, что испортил ценную собственность – такую красивую и дорогую рабыню. Тот не осуждал, напротив, поразмыслив, остался доволен. Наследник, по его мнению, рос слишком вспыльчивым, слишком импульсивным, не способным сдерживать себя. В будущем это могло стоить ему жизни и трона.

– В тебе живет неконтролируемый гнев. Гнев – это дикий зверь. Но это и хорошо, – успокоил сына Лустагр. – Однажды, когда меня не станет, ты займешь моё место во главе клана, зверь даст тебе силу и власть над врагами.

Всё, чего тебе требуется, – научиться обуздать его. И, похоже, ты нашел способ управлять своим зверем. Жизнь рабыни или раба не имеет значения, мы разводим их в питомниках для наших нужд. Если это твой путь, твой способ управлять зверем, смело иди по нему, сколько бы жизней тебе ни пришлось забрать.

Но имей в виду, никто не должен знать об этой твоей слабости, иначе однажды твои недруги воспользуются ею.

Гвадригонд запомнил совет. Для такого рода развлечений он завел специальное тайное прибежище. Никто не знал, что там происходило. Каждый раз, когда зверь напоминал о себе, приходилось приносить ему жертву. Обычно – молодую рабыню, но и юный, воспитанный в целомудрии послушный раб иногда тоже годился.

Порочная фантазия молодого наследника не знала границ: чем красивее были женщина или юноша, тем больше удовольствия доставляли ему их страдания. Видеть, как его усилиями красота превращается в уродство было для него наслаждением. Он любил смотреть в глаза несчастной жертвы, видеть, как они угасают, как тает в напрасной немой мольбе последний взор.

Иногда он давал красивой юной паре заняться любовью на его глазах, а когда они, удовлетворенные и даже счастливые, поднимались с постели, их хватали и бросали в пыточную.

Каждый раз, когда очередное тело скрытно от всех выносили оттуда и отправляли на кремацию, сердцебиение юного деспота приходило в норму, гнев уходил, его посещали удивительные мысли, на него нисходили мудрость и провидение.

По той же причине его каюта на «Герпентуме» была устроена как обширный склеп, почти идеально круглой формы, недоступный никому, кроме нескольких слепых евнухов и пары таких же слуг. Для сохранения тайны языки им тоже удалили.

Даже его личным телохранителям входа туда не было.

Гвадригонд осторожно вложил кинжал обратно в ножны и вернул обратно на стену. Отсвет на благородной стали и воспоминания об отце слегка охладили его, но гнев всё ещё клокотал в груди.

Расправив плечи и раздраженно вздернув мощный подбородок, деспот медленно двинулся по своей огромной каюте. Это пространство было его личным святилищем, здесь рождались амбициозные мечтания, дерзновенные планы, здесь же таились секреты, в том числе и самые постыдные, какие только можно представить. Об этом свидетельствовали многочисленные трофеи, причем не только охотничьи или военные.

Вдоль изгибающихся по кругу стен располагались многочисленные ниши, словно витрины в полный рост. Хотя большинство из них оставались пустыми, некоторые уже были заполнены и эффектно подсвечены. За хрустальным стеклом, прозрачнее алмаза и таким же прочным, виднелись удивительные, не похожие друг на друга трехмерные диорамы, каждая представляла собой крохотный мир.

Гвадригонд остановился возле одной из них, где время застыло, запечатлев обнаженную девушку с совершенными формами, сидящую на ложе под балдахином. Одну руку красавица вытянула перед собой, любуясь изящным маникюром, другой прикрывала грудь, словно дразня его воображение. Её ноги были скрещены, а бедра окутаны шелковым покрывалом, почти невесомым.

Это был застывший миг её ухода. В этой позе она встретила свою смерть, когда после любовных игр он внезапно оборвал её жизнь, сломал шею, как той рабыне в своей далекой юности. Как и все садиане, он отличался большой силой, ему потребовалось лишь сжать пальцы. Одно мгновение – и она угасла, даже не осознав, что произошло.

Спустя миг после того, как последний вздох сорвался с её губ, тело унесли явившиеся на зов слепые слуги и поместили в этот прозрачный саркофаг. Современные технологии и консерванты сделали невозможное: будучи мертвой, она выглядела живой, только неподвижной. Даже кровь в её венах оставалась тёплой, а в глазах ещё мерцал блеск.

И если бы можно было проникнуть рукой сквозь стекло, то и её кожа на ощупь ощущалась бы такой же гладкой и нежной, как при жизни.

С нею по соседству ярко светился другой пантеон, изображавший крохотный кусочек пруда. В нем среди водяных цветов виднелась другая застывшая девушка, столь же красивая, хотя и по-своему. Совершенно нагая, прикрывшись лишь вьющейся пеной своих белокурых волос, задумчивая и беспечная, она склонилась, омывая стройные ноги.

Таких пантеонов было много.

Идя вдоль стен Гвадригон проходил мимо ряда сияющих витрин, где одна женская фигура сменяла другую, а та – следующую, – все они еще не так давно были его фаворитками. Кнут не терзал их спины, их не подвергали пыткам. Для этого у него хватало других рабынь, не столь совершенных, лишь немного уступавших внешне этим истинным богиням грации и красоты.

С ними же он предавался наслаждению на своей кровати под круглым велариумом, занимавшей центр огромного склепа, когда после пыток и истязаний его особенно одолевало физическое желание.

Но все они ему рано или поздно надоедали. Пресытившись одной, он забирал её жизнь и помещал тело, прекрасное даже в своей смерти, в хрустальное хранилище; взамен ему доставляли новую и, спустя недолгое время, она тоже занимала пантеон по соседству.

Там своим видом они напоминали ему о пережитых удовольствиях, а их позы говорили о том, как они встретили последний миг, так и оставшись воплощением чистой красоты. Любой художник пришел бы в восторг, доведись ему увидеть хоть одну такую натурщицу, любой поэт воспел бы их в своих балладах.

Ни поэтом, ни тем более художником Гвадригонд не был. Он был абсолютным деспотом, способным безнаказанно отнять чужую жизнь. А скоро станет и владыкой мира, властелином галактики, повелителем всего живого, что её населяет. Тогда каждая жизнь окажется в его власти!

Вот только надо дождаться, когда будет достроен могучий «Герпентум».

Воспоминание о корабле напомнило Гвадригонду, как медленно идут работы по его доводке. Гнев вновь наполнил его грудь, она вздымалась и опадала, дыхание со свистом вырывалось из его горла. Зверь внутри него зашевелился, заскреб когтями по внутренностям, стал грызть зубами ребра, адским дыханием наполнил легкие.
Если его не насытить, он натворит бед, помутит разум, собьет с пути.

Глава III. Рабыня

– Подойди сюда! – властно приказал Деспот.

Казалось, он говорил с пустотой, но это было не так. В одном из уголков склепа виднелась призрачная фигура. Единственная живая среди чучел убитых им врагов и застывших кукол в их светящихся пантеонах.

Фигура повиновалась. Она вышла из тени, и стало видно, что это девушка. Очень юная и очень красивая, с нежно белой кожей и фиалковыми глазами. Её звали Гинедис.

Золотистые волосы спадали локонами на её плечи, вились за спиной. Из одежды на ней был лишь легкий длинный пеплум, приоткрывавший грудь и бедра, под ним – ничего.

– Ближе, – приказал Гвадригонд.

– ... иже –... иже, – прошелестело эхо.

– Да, господин, – отзвалась она, повинуясь. В больших фиалковых глазах рабыни не отражалось ничего, кроме покорства и желания угодить.

Гинедис родилась в одном из рабских питомников, которые росли как грибы повсюду на едва освоенных планетах, где возникали садианские колонии. Питомники предлагали на выбор рабов: мужчин – для тяжелых работ и жестоких развлечений, вроде боев насмерть. Но прежде всего – девушек, как суррогатных матерей, способных принять садианский ген, так и юных красавиц для чувственных удовольствий.

Удивительная врожденная красота уберегла Гинедис от участи сгинуть в материнском доме, где она, мессилианка, рожденная в рабстве, умирая в родовых муках, произвела бы на свет очередного садианского детеныша. Уже в раннем детстве её заметили, нашли в ней и другие достоинства: девочка проявляла склонность к пению и танцам, её нежный, мелодичный голос завораживал, движения гибкого тела вызвали восхищение.

Гинедис стерилизовали, стали растить и воспитывать как одалиску, для развлечения садианских мужчин из высшей аристократии. С её лица и тела удалили всё лишнее: родинки, прыщики, пятнышки, волоски, считавшиеся проявлением вульгарности. Небольшая пластическая хирургия довершила остальное – она стала идеальной куклой, без малейшего изъяна.

Такой её и увидел Гвадригонд Грозный, когда ее поставили перед ним, совсем юную, трепетную, скромно потупившую взор. Он стал первым и последним мужчиной, чья рука коснулась ее тела. Гвадригонд взял ее к себе на строящийся «Герпентум», она стала очередной его любимицей, жила с ним в роскошной адмиральской каюте, устроенной как склеп, служила ему в постели.

Сексуальные прихоти деспота обратились на нее.

Однако Гинедис была слишком хороша, чтобы портить такое роскошное тело. Обычно он держал её при себе, когда подвергал пыткам свои жертвы, хотел, чтобы она на них смотрела, требовал подать ему то один, то другой инструмент, которым он терзал чужую плоть. Всё происходило в тишине – его рабыням, предназначенным для утоления зверя, предусмотрительно удаляли голосовые связки и препарировали гортань.

Иногда он требовал: «Пой!» – чтобы она пела, пока он истязал свою очередную девушку, возбудившую его ненасытную страсть. И Гинедис выполняла его повеление – исполняла старую мессилианскую песню, древнюю, загадочную, слов которой он не знал, да и не хотел знать. Кому интересен язык рабов?

– Пой!

Плеть взметалась и опускалась, терзая тело!

– Громче!

Она поднималась на носки, воздевала руки и повышала тембр...

Его поражали не слова, даже не мелодия, а сам голос, мелодичный, чарующий, почти волшебный.

Под его влиянием зверь, живший в нем, понемногу утихал, становился на время ручным. За это он ее особенно ценил.

Но не только за это. На ложе она тоже была хороша. Обычно кормление зверя этим и заканчивалось: бездыханную жертву слепые евнухи уносили прочь, а Гинедис ждала его нагая, среди шелковых покрывал, чтобы окончательно утихомирить своими искусными ласками.

Однажды, когда он отдыхал подле неё, утомлённый и удовлетворённый, жадно глотая крепкое вино, вдруг заметил, что Гинедис, которая лежала рядом, словно ничего не случилось, будто только что на её глазах не произошло убийство, обратила взгляд на маленький столик с шахматами. Это была древняя игра. Никто не знал, кто их придумал. Может быть, они появились даже раньше, чем был создан мир и люди, населяющие его?

– Хочешь знать, что это, златовласка? – спросил Гвадригонд.

Он встал, абсолютно голый, выпрямившись во весь рост, играя мускулами, словно ожившая статуя древнего воина, и подошёл к столику.

– Если господину угодно, то да.

– Смотри, – это фигуры, они ходят по клеткам. В какой-то мере это модель нашего общества. Тут есть солдаты, конница, рыцари и властители, их называют – «короли». Странное у них название, «деспот» мне больше нравится.

Белые всегда начинают, черные всегда защищаются. Обычно они и проигрывают. Проигрыш – это когда ставят шах и мат. Когда главной фигуре уже некуда деться от угрозы. Подойди сюда, я покажу!

Девушка тоже встала, но закуталась в покрывало, хотя здесь царила идеальная температура, всегда было тепло и сухо.

Осторожно, двумя пальчиками она взяла чёрную пешку.

– Если им некуда деться, значит, это рабы?

– Ха-ха-ха, – её слова вызвали в нём прилив внезапного веселья.

Странно, но ведь она кажется права. Ему такое в голову не приходило.

– Можно сказать и так. В этой игре много загадок, самое удивительное здесь то, что самая важная фигура, то есть король, – она же самая слабая.

А вот его королева – сильная и грозная. Это не правильно, в реальной жизни женщина служит лишь для удовольствия и чтобы рожать нам детей – и всё.

В шахматах же иначе. Ничтожная пешка, которую ты держишь в руках, она – расходный элемент, не более.

Но если пешка сможет, избежав гибели, пройти до конца поля, она сама станет королевой. Мне это всегда казалось странным.

Гинедис всё ещё с любопытством вертела фигурку.

– Пешка – это девушка? Если вы говорите о ней «она»?

– Ха, ха, надо такое удумать. Хотя... да, пешки идут в расход, как и рабыни в нашем мире, даже наши женщины, садианки – и у них нет выбора. Родив ребенка, они очень часто умирают. Поэтому я никогда не знал своей матери. Она ушла, подарив мне свою жизнь. Может поэтому я такой, поэтому живёт зверь внутри меня?

Разговор с рабыней забавлял его.

– А я здесь тоже есть? – спросила она, указав на доску с клетками.

– Ха-ха-ха, – он снова зашелся смехом. – Нет, детка, тебя тут нет. Зато здесь есть я, вот он – белый король! Это я!

А там – он простер руку к окну со звездами в бездне за его стеклом: вот там я разыграю свою партию, когда будет достроен этот великолепный корабль!

– Но у вас тёмная кожа, господин. Вам подстать роль чёрного короля. – С этими словами она посмотрела на свои руки и добавила – А у меня белая кожа!

Хм... Он впился в нее взглядом.

Она, что, смеётся над ним? Нет. Просто не понимает.

– Да, мы садиане – раса смуглых и темнолицых. А вы, мессилиане, белокожие.

Мы – воплощение силы, вы – воплощение слабости.

Вы – варвары. Мы – боги!

Боги всегда правят варварами.

Так всегда было заведено, так всегда и будет!

Но речь всё же о шахматах, это, полагаю, другое.

– Как будет угодно господину.

Их странный сексуальный союз, симбиоз грубой жестокой силы и красоты, доминантного самца и послушной дрессированной самки, их сожительство в одной каюте, похожей на склеп, длилось уже месяц. Он всё ещё берег её, хотя чувствовал, как наступает пресыщение.

Её глупые вопросы стали ему надоедать, как и шахматы и как она сама.

Пора ей стать очередной нимфой в его пантеоне.

Глава IV. Казнь

Гвадригонд с силой расправил свои широкие плечи. Жилы и хрящи под кожей хрустнули, могучие мышцы взбугрились. Зверь внутри него бесновался, дикое неутоленное желание переполняло его.

Два хлопка в ладони – и в глубине склепа отворилась потайная дверь. Оттуда вышел слепой и немой евнух, ведя ещё двух девушек, почти одинаково красивых, настолько, что их можно было бы принять за сестер, только у одной были черные гладкие волосы, у другой – каштановые, волнистые.

Они были полностью нагие, уже приготовленные к пыткам, пугливо осматривали жуткое помещение, в котором оказались. Евнух оставил их и удалился.

По приказу деспота Гинедис подошла к стене, сняла с крюка просмоленную плеть, но хозяин остановил ее.

– Не эту, другую!

Она вернула плеть на место и сняла хлыст с тонкой длинной цепью вместо обычной веревки и со свинцовым шариком на конце, утыканным острыми шипами.

Гвадригонд взял хлыст, взмахнул широко – через плечо и со всей силы со свистом
опустил вниз, на одну из девушек, вставших перед ним на колени. Затем хлыст, свернувшись спиралью, ударил вновь.

Лицо деспота побагровело, глаза налились кровью, крылья носа раздулись.
Хлыст беспощадно сек, истязая плоть.

Вскоре одна из девушек потеряла сознание, её несчастная подружка ещё дышала, но и она угасала.

– Пой, – приказал Гвадригонд, обращаясь к Гинедис.

Она повиновалась. Голос её слегка дрожал.

Палач облизнулся и продолжил неистово сечь жертву. Но пение в этот раз не успокоило его, лишь больше распаляло.

Вторая рабыня продержалась на два удара больше, её последний вздох прошелестел, словно дуновение осеннего ветерка.

Гвадригонд стоял посреди склепа, широко расставив ноги и играя своим смертоносным хлыстом. На его лбу блестел пот. Он почти достиг той вершины, за которой следует вспышка безмерного наслаждения, а потом наступит холодная звенящая пустота, которая так очищает разум и делает мир ясным и понятным.

Но ещё не сыграна была последняя сцена, какими всегда заканчивались их жестокие игры. Теперь он жаждал физических наслаждений.

– Ты, – он ткнул концом хлыста в сторону Гинедис. – Сними это!

Он указал на ее пеплум.

Она послушно завела руки за спину, нащупала тайную застежку, и одеяние скользнуло вниз, обнажив совершенное тело юной, едва созревшей женщины.

На ней не осталось ничего, кроме карбункула, мерцающего в её пупке.

Гвадригонд не скрывал своего восхищения, его взгляд жадно скользил по ней. Он ощущал себя готовым к идеальному акту – лишить её жизни в тот самый момент, когда они оба достигнут физического апогея. Он представлял её, обнажённую и умиротворённую, лежащую на ложе, наслаждающуюся послевкусием их страсти, и именно в этот миг решил нанести удар.

Взгляд деспота упал на ритуальный кинжал, подарок отца, напоминание о дне инициации – идеальное средство, чтобы обрезать нить жизни. Всё произойдет мгновенно, кинжал пронзит её сердце, она ничего не почувствует. Это будет красивая смерть.

При этой мысли ему стало немного жаль – не жизни ничтожной мессилианки, случайно облеченной такой красотой, а её идеальное тело. Такое он не скоро отыщет. Ни одна из его любимиц прежде не отличалась таким совершенством форм и такой удивительной грацией. А её волшебный голос – он не сравним ни с чем!

Вчера он уже приказал своим слугам приготовить для неё новый пантеон и сцену, которую он в нём воссоздаст. Он даже придумал композицию: Гинедис, обнаженная, безупречная в своей наготе, с пронзенным сердцем, возлежит на облаке, среди танцующих воздушных волн. А сверху, словно благословение, солнце озаряет её золотистым сиянием.

Такой она войдет в его коллекцию, возможно даже станет её жемчужиной.

Звук внезапного внешнего вызова, громкий, жужащий, требовательный, заставил его вздрогнуть и в ярости обернуться. Мигал один из экранов на пульте управления. Бегущая строка указывала, что его вызывает Альтинарис, главный распорядитель работ.

Зверь в груди деспота, уже совсем было утихший, снова издал рык, стал царапаться изнутри. Но «Герпентум» – предмет его главной заботы, его гордость, ничто не занимало его больше, чем этот корабль, символ могущества и власти.

Придется ответить.

– Оденься пока и будь подле меня, – приказал он в раздражении.

Затем шагнул к командному креслу, тяжело сел в него и принял вызов.

На экране задрожало подобострастное лицо Альтинариса.

– Спешу доложить, милорд, – забормотал он. – Мы запороли насмерть две сотни рабов, три десятка выкинули в шлюз в качестве устрашения. Порка остальных продолжается каждые два часа. В результате мы добились ускорения работ на 6 процентов.

– Так и продолжайте, – благосклонно кивнул Гвадригонд. На его лице не дрогнул и мускул, хотя зверь внутри него заходился в ярости. Но Альтинарис выполнял его приказ и выполнял хорошо. – Такие люди, как вы, опора трона, Альтинарис!
Я запомню ваше усердие!

– Благодарю, милорд! – круглая физиономия распорядителя засияла, он весь мелко затрясся от радости, отключился и пропал с экрана.

– Ничтожество. – подумал Гвадригонт. – Нашел время. Прервал меня, когда я почти достиг сияющей вершины очищения моего разума. Что за идоты меня окружают.

Зверь внутри него исходил бешенством, его терзал голод. Сердце деспота прыгало, трепыхалось, в глазах стоял туман. Все вокруг казалось ему не таким, как надо.

Что не так с этими его подданными?

Что не так с этим миром, где столько ничтожеств, стоящих у него на пути?!

Что не так с его кораблем, он давно должен быть готов!

Даже с этим склепом что-то не так! А что не так? Ведь что-то не так...

Вращая глазами он оглядел стены. Чего-то не хватало. Чего?

И где эта Гинедис? Пришло её время утолить зверя!

Рабыня никуда не делась. Ей и некуда было. Пока он говорил, она, повинуясь его воле, подошла к креслу хозяина и послушно ждала, когда он снова обратится к ней.
И теперь стояла перед ним, безупречная в своей красоте, фиалковые глаза преданно смотрели ему в лицо.

Что-то слабо блеснуло в её руке.

Прежде чем умереть, он успел понять, что не так с его склепом. На одной из стен виднелось пустое место. Там, где обычно находился ритуальный кинжал.

– Ты..., – зарычал он. – Ты...

Клинок вошел в грудную клетку с левой стороны, между третьим и четвертым ребром, погрузился в сердце, пронзил его насквозь и плавно вышел обратно.

Массивное тело деспота зашаталось, тяжело осело на колени, медленно повалилось на бок, опрокинув столик с шахматами. Падая, он успел схватить её за край одеяния, и оно лопнуло, разлетелось в клочья...

Гинедис склонилась над ним, всё ещё держа в руке кинжал. С лезвия стекала кровь, капала на пол, покрытый мягким ковром.
Поверженный гигант лежал у её ног.
Из рассыпавшихся шахматных фигурок одна, изображавшая черного короля, упала ему на грудь, туда, где растекалось алое пятно и виднелась тонкая узкая рана.
Зверь в груди Гвадригонда наконец насытился. Навсегда!

Глава V. Голос

Несколько мгновений Гинедис разглядывала его, удивляясь, как такое могучее тело так легко рассталось с жизнью. Хрупкие девушки, которых он запорол только что на её глазах, – те продержались дольше.

Теперь ей следовало решить, что делать дальше.

Это оказалось непросто. До сих пор она почти никогда не принимала самостоятельных решений, разве что в тех редких случаях, когда её к этому побуждал Голос. Проклятый Голос, виновник всех её неприятностей в прошлом и того ужаса, который она только что натворила.

Когда совсем ребенком её забрали из питомника, то продали в дом удовольствий, иногда его называли просто Дом. Это был такой же питомник, только комфортнее, отбирали туда самых красивых мессилианок.

Здесь к ней приставили старую одалиску, чтобы учить девочку премудростям любовных дел. Таких называли «мистреями», то есть – искусницами. У каждой перспективной девочки была своя мистрея.

Начались уроки, включавшие не только танцы, пение и гимнастику, но, в первую очередь, мастерство обольщения, таинство женских ласк, науку о том, как использовать взгляд и улыбку, чтобы растопить даже самое черствое сердце мужчины.

Опытная куртизанка сразу заметила, что её подопечная ведёт себя странно – не так, как прочие, задаёт слишком много ненужных вопросов.

Вот недавно, например, спросила, что такое звёзды?
Их она видит в окна по ночам. Почему они светят, почему их нельзя потрогать рукой, хотя кажется, что они так близко?

На самом деле, эти детские – «Что?», «Почему?», «Как?», «Зачем?» – Гинедис лишь озвучивала, а подбрасывал их ей странный Голос, приходивший ниоткуда. Именно он постоянно нашептывал вопросы о её жизни в питомнике, о том, что за его стенами, о её предназначении и будущем.

Как-то раз он побудил спросить, почему у неё и мистреи кожа белая, а у господ, которым они служат, тёмная?

Услышав подобное, старуха дала ей пощёчину. Когда Гинедис заплакала, наставница вытерла ей слёзы и строго сказала:

– Рабыня должна лишь повиноваться. Никаких вопросов. Говорить будешь только по приказу хозяина.

Гинедис всхлипывала, желая знать, но старуха была непреклонна:

– Ты должна знать только одно – как угодить своему господину.

Она ткнула плачущую воспитанницу пальцем в лоб и велела:

– Спрячь свой ум, похорони его и никогда никому не показывай.

А чтобы урок запомнился лучше, взяла толстый прут, смочила его в воде и хорошенько вздула чересчур любопытную ученицу.

С тех пор прут нещадно сек её круглые ягодицы каждый раз, когда она без надобности открывала рот и говорила не то, что от неё хотели слышать.

Так Гинедис поняла, что Голос – это её собственный пытливый разум, её природный ум, опасный и вредный спутник, однако от него не отделаться, с ним предстояло жить, а поэтому надо научиться его контролировать, чтобы избежать новых бед.

Урок с прутом был усвоен.

Когда она подросла, а затем расцвела и все её прелести созрели и округлились, к ней приставили ещё и ритора. Это был сухой, как щепка, старый евнух, с седыми волосами до самых плеч. В его задачу входило научить воспитанницу искусству общения, магии обольщения, но не телом, а словом, умению поддержать изысканную беседу, угождать своему властелину, кем бы он ни был, вливая лесть и красивые слова в его уши.

В этом искусстве Гинедис быстро превзошла всех. Это был редкий случай, когда она позволила Голосу помочь ей, и он с радостью воспользовался этой небольшой свободой.

В финале ритор устроил ей испытание: он играл роль «господина», а она – его «куклы», от которой уставший от плотских утех «хозяин» желал услышать приятную словесную игру.

– Это мой шанс, – подумала она, – я покажу всё, на что способна!

Однако Голос неожиданно воспротивился:

– Не стоит, это опасно. Не выделяйся, веди себя, как остальные девушки.

Но она не послушалась и впоследствии пожалела.

Её речь звучала так сладостно, слова так искусно подобраны, а речь столь нежна и чарующа, что у старого евнуха в роли «господина» пробудились давно забытые желания, угасшие с момента его оскопления. Он даже смутно ощутил к ней влечение, хотя это было невозможно в его положении.

– Довольно, довольно! – приказал он.

Озадаченную Гинедис отправили отдыхать, а старый ритор, поразмыслив, отправился на аудиенцию к Верховному Евнуху, надзирателю за всем Домом, где содержались девушки. По своему статусу он именовался – Иеромантом.

– Зачем ты пришёл, Хаскус ? – спросил Верховный Евнух.

Он восседал на атласных подушках посреди своей резиденции и наслаждался сладкими плодами дерева Ирис – одним из самых изысканных лакомств в галактике.

Ритор поклонился, выражая должное почтение, и ответил:

– Одна из наших воспитанниц опасна. Рекомендую её усыпить.

– И почему же? – осведомился Иеромант.

– Не знаю, – откровенно признался ритор. – Но в ней есть изъян. Я его чувствую. Не могу определить, но чувствую.

– Хорошо, пусть её приведут ко мне.

Вскоре Гинедис лично предстала перед Иеромантом. Ей приказали полностью обнажиться, и она повиновалась. В этот момент её разум опустел, Голос замолк, словно никогда и не существовал. Интуитивно она ощущала опасность и так же интуитивно приняла защитные меры. До неё дошло, что Голос был прав, ей не следовало раскрывать свои таланты, и вот теперь она в беде.

Осмотрев её, Иеромант остался доволен. Перед ним стояла идеальная наложница, красавица с глупым личиком и безупречным телом, готовая на всё, кроткая, как овечка, и девственная, как первородный родник, откуда произошла вся жизнь во вселенной.

Пару часов он неспешно общался с ней, проверяя, насколько она готова к своей будущей роли прекрасной собеседницы, и нашел лишь, что у неё столь же крошечные мозги, как и у прочих его юных подопечных. Она лишь повторяет, словно эхо, обычные уловки, какими обучают будущих куртизанок, не более и не менее.

Напоследок он приказал ей танцевать обнаженной и остался полностью доволен:

– Усыпить это совершенство? Да ты обезумел, Хаскус? – Иеромант рассмеялся. – Всё, что я увидел, так это то, что её больше нечему учить. Пора подобрать ей господина, готовь девочку к продаже!

Продали её Гвадригонду Грозному.

В склепе на «Герпентуме» весь её день сводился к ожиданию. Ради этого она существовала и другой жизни не знала, всегда была лишь поглощена этим бесконечным ожиданием его вызова, нередко скучая и в который раз осматривая склеп, хотя скоро уже знала здесь каждую вещь, её место и назначение.

С удивлением и восхищением она рассматривала фигуры своих предшественниц, выставленных в витринах пантеонов, принимала их за скульптуры.

Как же они прекрасны! Должно быть, хорошо служили, раз господин отблагодарил их, увековечив эти образы. Где они сейчас, чем заняты, что с ними стало?

Ответов на вопросы не было...

Лишь однажды, перед сном, когда она расслабилась и утратила контроль, Голос проник в её голову и сказал: «Всё, что с ними стало, случится и с тобой. Это не скульптуры. Они мертвы, и ты тоже скоро станешь одной из них».

– Ты лжешь, я слишком хороша, – возмутилась она. – Ступай прочь. Со мной всё будет иначе!

Да, иначе!
Она покажет всё своё искусство, обретенное в доме удовольствий.
Гвадригонд, конечно, полюбит её, освободит, сделает своей женой, они будут счастливы вместе.

Ах да, она же стерильна, ей никогда не стать его женой.

Ну и пусть!
Он оставит её своей фавориткой, даст свободу, и она будет преданно нянчить его детей от его жены – садианки.

Но сегодня, когда Гвадригонд на её глазах умертвил двух невинных девушек и затем хищно смерил её взглядом, она поняла, что она станет следующей. Взор деспота, устремленный к кинжалу на стене, недвусмысленно намекал, что её ждёт.

Вчера она не могла не заметить, как слепые слуги вошли в склеп и подготовили новый пантеон. За его стеклом виднелась трехмерная проекция облака, белоснежного, воздушного, словно сам эфир, залитого солнцем.

Красивая трехмерная диорама, реалистичная, как сама жизнь.

Вот только в ней отсутствовало главное – фигура прекрасной мёртвой девы, как во всех остальных. Она поняла, что должна стать этой девой.

Одна часть её естества, та, что превратилась в развращенную куклу, требовала, чтобы она подчинилась и подставила себя под нож:

– Рабыня должна повиноваться и больше ничего, – так её учили.

Но испуганная девочка внутри неё кричала: «Нет! Нет!»

Девочке было страшно: «Нет! Нет! Нет!»

Она была в ужасе и звала на помощь.

Но кого? Здесь никого нет, кроме неё самой.

Ну а дальше...

Она лишь помнила, что услышала Голос:

– Освободи меня. Доверься мне. Я помогу! Я прогоню рабыню и спасу тебя!

Всё вдруг стало предельно ясно. Ей лишь надо отдаться на волю своего разума, выпустить его из плена, куда она однажды из страха перед прутом сама же и загнала. Мысли стали холодными и четкими, они диктовали, что делать:

– Возьми сама этот кинжал, он вполне подойдет для твоих слабых рук.

Ей повезло. Вызов с панели управления отвлек Гвадригонда, и ей выпал шанс.

Как же легко он умер!

Что же делать дальше? 

До сих пор её личный мир был мал и примитивен. Сначала это был питомник, где она родилась, затем – дом удовольствий, где её превратили в куклу, а потом ещё и склеп, где кукла усердно старалась выполнить своё предназначение.

Только тут она поняла, что существует и другой мир, бездонная пустота, которую она увидела из окна в каюте Гвадригонда, сверкающие звезды в нём. Они выглядели не так, как в детстве, когда она смотрела на них из окон питомника. Нет, эти звезды были крупными и яркими, их свет ослеплял, завораживал, звал к себе...

Гинедис стояла над телом убитого ею властелина. Труп пугал её, под ним натекло уже много крови, целая лужа, она продолжала увеличиваться.

– Мне нужно это! – сказала она, нацелив острие кинжала на его глаз.

Неясно, кому были адресованы слова: павшему деспоту, двум девушкам, чью жизнь он забрал так безжалостно, или же она говорила сама с собой.

То, что она собиралась сделать, выглядело, наверное, омерзительно, но за время сожительства с деспотом она стала свидетельницей стольких кошмарных извращений, истязаний плоти, что её чувства атрофировались. Не замечая того, Гвадригонд многому её научил, такому, на что был способен только он сам.

Вонзив кинжал в глазницу, она вырезала глаз, осторожно взяла его в руку и пошла через весь склеп к пульту управления. Среди бесчисленных кнопок, сенсоров, панелей и сигнатур находился маленький датчик, сканер сетчатки – волшебный ключ к управлению кораблем.

Как только рука рабыни приложила к нему глаз, огромное командное устройство ожило. Загорелись экраны, отражая внутренность корабля со всеми его бесчисленными отсеками, замигали индикаторы, активировались коды, управляющие гибридными солдатами и боевыми механоидами.

Откуда она знала всё это? Она сама себе удивлялась.

Время, проведенное в адмиральской каюте, её дремлющий разум использовал для изучения системы управления: какие кнопки и сенсоры нажимает, какие команды отдает Гвадригонд, запоминал их последовательность, узнавал расположение и назначение отсеков.

Но в этом даже не было необходимости. Столь огромный корабль, как «Герпентум», представлял собой настолько сложный организм, что управлять им единолично вручную не представлялось возможным. Контроль осуществлял Антиум – искусственный интеллект, подчинявшийся непосредственно Деспоту; отдавать ему команды можно было только из этой адмиральской каюты. В случае необходимости Гвадригонд активировал его с помощью сетчатки своего глаза.

– Если ты ничего не предпримешь, то скоро его хватятся, – сказал Голос. – Ты лишь отсрочила свою смерть. Когда на корабле все поймут, что ты сделала, за тобой придут, и тебя ждет не порка, не прут, которого ты так боялась в детстве, а пытки и казнь.

– Так что же мне делать?

– Жизнь – это борьба, она похожа на шахматы, – произнес Голос. Её разум наслаждался обретенной свободой, он готов был стать советчиком и учителем.

– Ты сделала лишь первый ход, убрала с доски сильную фигуру, самого Чёрного Короля, но ещё много осталось. Помнишь, пешка может стать королевой!

– Мне нужен этот корабль, – осознала она.

Глаз деспота давал ей власть. Осталось лишь приложить его к детектору.

– Ты слышишь меня, Антиум?

– Да, – ответила Машина.

– Я меняю код доступа. – провозгласил Голос. – Отныне ключом является сетчатка моего глаза, и ты подчиняешься мне!

Антиум повиновался: «Какие ещё будут приказы, Госпожа?»

Глава VI. Харитис

Маленькие пальцы Гинедис забегали по клавишам, заиграли на сенсорах, нажимали кнопки, щелкали тумблерами. Ей лишь следовало запустить пару базовых процессов, как посоветовал Антиум. Остальное он сделал сам.

По её приказу дрессированные гибридные солдаты и боевые механоиды напали на экипаж и перебили всех, за исключением небольшой группы инженеров и техников. Они ещё пригодятся, их загнали в отдельный отсек и там заперли.

Затем механоиды уничтожили гибридов. После чего она их отключила.

«Герпентум» опустел и оттого стал казаться ещё более огромным и пугающим. Жизнь, кипевшая в его бездонной утробе, исчезла, всюду лежали только мертвые тела садиан.

Как им теперь управлять? Сколько рук нужны, чтобы обслуживать системы такого гиганта? Ах... она же всех только что убила!

Но зато у нее есть рабы. Их тут тысячи и тысячи!

В наступившей тишине по коридорам разнесся её, усиленный динамиками голос:

– Вы свободны!

– ...одны... – одны, – прокатилось эхо.

Ничего. Никакой реакции.

Напуганные недавней бойней, рабы попрятались по камерам, иногда выглядывали оттуда, но сразу же шарахались обратно. Рожденные в рабстве, лишенные руководства и приказов, они чувствовали себя брошенными, потерянными, ненужными.

Лишь в одном месте, на большой круглой палубе, куда сгоняли ленивых и строптивых, чтобы затем подвергнуть порке, виднелась толпа, около сотни мужчин и женщин. Они в растерянности, переминаясь с ноги на ногу, ожидали, когда хозяева вернутся и закончат наказание.

Гинедис вновь задумалась, воззвала к Голосу, и он откликнулся: «Надо убедить эту группу. За ними, возможно, последуют остальные».

Впервые ей представлялся случай идти туда, куда хочет. Ничто не могло её остановить. Она уже собралась сделать шаг, как вспомнила, что на ней ничего нет. Падая, смертельно раненный Гвадригонд порвал её тонкий пеплум. Его обрывки валялись на полу, а сама она всё еще стояла голая посреди этого ужасного склепа. Ей так часто приказывали раздеться, что нагота стала для неё привычным состоянием, она её не замечала. Но глубинное чувство стыдливости, присущее каждой женщине, призывало одеться, иначе это неправильно.

Но во что?

Все её наряды предназначались возбуждать примитивные мужские инстинкты, ни один не годился, чтобы ходить по кораблю перед взорами множества глаз.

Разве что использовать вот это – шелковую простыню с кровати, на которой Гвадригонд так часто развлекался с ней. Простыню украшали разноцветные вышивки и затейливые рисунки, главным образом – изображения охоты.

Придется вновь использовать кинжал.

Отрезав большой кусок, Гинедис завернулась в шёлк от самых бедер до плеч и покинула склеп. Материю пришлось придерживать одной рукой, иначе она норовила сползти.

Толпу она нашла на том же месте, где впервые увидела через видеокамеры.

Завидев её, рабы еще ближе сбились друг к другу, напуганные, жалкие.

Что им сказать?

– Вы свободны, я научу вас, что делать, доверьтесь мне..., – она сделала шаг к ним навстречу, но толпа в испуге подалась назад.

– Помоги мне, Голос, – почти взмолилась она.

Почему замолчал её советчик, когда он так нужен...

– Пой!

– Что?

– Ты мессилианка, как и они. Ты знаешь их песни!

Гинедис воздела левую руку, невольно обнажив одно плечо, и затянула первую строку. По переходам и отсекам начинал растекаться её голос – зазвучала древняя, мессилианская песня, родившаяся ещё в те времена, когда народ, создавший её, был свободен и бродил по материнской планете, не зная рабства.

Голос Гинедис набирал силу, она сама изумилась его силе и красоте, почувствовала упоение, настолько сильное, что, забывшись, протянула вверх обе руки, простерев их над толпой.

Шёлк соскользнул с нее, обнажив тело.

Холодный свет палубных ламп упал на её золотистые волосы, заискрился в них, породив радугу над головой. Карбункул в её животе, про который она давно забыла, настолько он сросся с ней, поймал тусклый луч, преломил, разложив на тысячи разноцветных нитей, обратил их в сияние.

Гинедис продолжала петь, выводя глиссандо, стремясь к самой высокой ноте, всё громче и громче...

Прямо перед ней стоял огромный раб с могучим торсом. Его явно использовали для тяжелых работ. Мышцы на его руках были непомерно велики, сухожилия походили на корни старых деревьев. На бугристых плечах и груди виднелись шрамы от плетей.

В глазах гиганта читалось изумление, он смотрел на нее как на диво.

И вдруг тяжело плюхнулся на колени.

– Харитис! – прохрипел он и распластался перед ней ниц.

– Харитис, Харитис! – понеслось по толпе.

С лиц исчезло рабское выражение. Толпа подалась к ней, обступая: «Харитис!»

Песня закончилась.

Какая-то девушка, в грязной одежде, настоящая замарашка, подхватила с пола ее накидку и благоговейно подала ей.

Гинедис опомнилась и вновь завернулась в шёлк.

Рабы смотрели на неё и один за другим падали на колени, самые ближние протягивали руки и пытались прикоснуться к подолу её накидки. В их убогих, затравленных рабством умах, она, с её удивительным телесным совершенством, золотистыми волосами, охваченными радугой, чарующим голосом и сиянием, исходившим от карбункула, воспринималась как нечто сказочное, как дивное создание, явившееся оттуда, где нет насилия, пыток, войн, а жизнь изобильна и полна радостей.

Они сочли её дочерью своей древней богини красоты Харитис. Легенда гласила, что она была зачата, когда Харитис, скучая, сошла с небес и увидела целомудренного, прекрасно сложенного юношу, умывавшегося под прозрачным водопадом. Харитис отдалась ему, и он с нежностью и страстью овладел ею.

Богиня родила девочку и вернулась на небеса. Но её дочь осталась, расцвела и до сих пор живёт в этом мире, вечно юная, вечно прекрасная.

Они хотели ей поклоняться, и она невольно приняла этот неожиданный дар.

Если, для того чтобы управлять этим кораблём, она должна стать Харитис, она станет ею.

Песня привлекла других рабов, они понемногу выходили из тёмных переходов, присоединялись к толпе.

Гинедис вновь подняла руку. Все её колебания, сомнения, страхи пропали.

– Доверьтесь мне, – зазвучал её голос, звонкий и уверенный. – Следуйте за мной, и я поведу вас в новый блистающий мир! Я покажу вам звёзды!

Глава VII. Эпилог. Новые времена

Через пару недель после смерти Гвадригонда, неповоротливый толстобокий корабль торговца Гардгазона Горбатого из-за неполадок в двигателе лёг в дрейф на дальней орбите жёлтой, горчичного цвета, угасающей звезды.

Механики взялись за дело, остальная команда получила отдых и пустилась во все тяжкие. В такие дни палубы превращались в вертеп. Но Гардгазон не препятствовал своим людям выпускать пар, тем более на таком корабле. В его трюмах помимо легальных товаров хранились и контрабанда, и оружие, и всякое прочее весьма опасное содержимое.

Пребывал Гардгазон в приподнятом настроении. Во-первых, недавно он провернул не слишком чистую, но очень удачную для него сделку, а вдобавок только что умудрился стать отцом. Одна из корабельных рабынь, беременная от него, родила мальчика. Мать спасти не удалось, как это и бывает с мессилианками, слишком они слабые. Её тело выбросили в шлюз – обычный исход для таких несчастных.

Зато ребёнок получился на славу, крупный, бойкий, чистая кровь – истинный садианин.

Довольный Гардгазон сидел у себя в каюте, попивая вино и заглядывая в висевшую рядом люльку. Интересно, он уже похож на папочку?

Младенец в люльке с любопытством глядел на него темными круглыми глазами.

Впервые в жизни Гардгазон ощутил что-то похожее на нежность. Садиане не часто выражают эмоции, но ребенок – это важно! Это – наследие, особенно учитывая, что их раса на грани вымирания. Хорошо, что есть рабыни. Они рожают чистокровных садиан, ведь садианский ген – доминантный.

– Ну что, малыш, как настроение? – игриво пробурчал Гардгазон. Он вытянул руку, намереваясь пощекотать первенцу круглый животик.

Глаза ребенка округлились, он внимательно смотрел на приближающийся палец и вдруг выставил вперед крошечные ручонки, схватил его и укусил.

На пальце выступила капелька крови.

– Ишь ты! – изумился новоиспеченный отец. – Вот ты какой. Я назову тебя Серпиус! Как тебе имя? А? «Маленький змей»! Вроде неплохо...

Снаружи в каюту кто-то шумно ломился, но не мог войти.

– Да не заперто, болван, потяни рычаг!

Дверь открылась и внутрь ввалился пьяный в дым его первый помощник Ласпадус.

– К-капитан, мы п-получили сигнал бедствия, – забубнил он. – Спасательный ч-челнок, босс!

Челнок здесь, в таком месте? Гардгазон насторожился. Ребенок вылетел у него из головы. В следующее мгновение он уже отдавал команды.

От корпуса корабля отделился дрон. Покрутившись во мраке, он вернулся, волоча за собой каплевидную оболочку. Не челнок, всего лишь капсула, на одного пассажира. Капсулу втащили в шлюзовой отсек. Внутри что-то шевелилось. Раздалось шипение воздуха, крышка открылась и наружу выкарабкался коротконогий круглолицый человек.

– С прибытием! – усмехнулся торговец. – Кто такой? С какого корабля? Где сам корабль?

Человек испуганно обводил взглядом обступившие его колоритные фигуры, среди них особенно выделялся сам Гардгазон. Его роскошное одеяние недвусмысленно говорило, кто тут главный.

Спасенный это сразу понял и торопливо заговорил:

– Меня зовут Альтинарис. Я богат! Увезите меня отсюда, я щедро заплачу!

– Музыка для моих ушей, – рассмеялся Гардгазон. – Пожалуйте в мою каюту.

Команда разошлась и вакханалия возобновилась. Но уже через час Гардгазон объявил общий сбор. История, которую ему рассказал спасшийся, не вызвала доверия, слишком невероятная. Однако...

Альтинарис утверждал, что он руководил работами по доводке флагмана Гвадригонда Грозного «Герпентум». Уже одна эта новость напрягла торговца. Если страшный дредноут, слухи о котором давно ползли по колониям, где-то рядом, то отсюда надо убираться.

Но Альтинарис говорил и другие, совсем уж неправдоподобные вещи – Гвадригонд, сильнейший иерарх галактики, претендент на титул Первого Деспота, владыки садианского мира, мёртв. Его убила его же наложница, рабыня с желтыми волосами!

Она же взбунтовала рабов, перебила экипаж и захватила корабль.
По его словам, это была страшная бойня. Палубы дредноута стали скользкими от крови, всюду лежали тела садиан. Он, Альтинарис, успел добраться до капсулы и катапультироваться. Буквально в никуда, ведь это мертвая зона, сюда не залетают корабли, поэтому Гвадригонд и держал тут «Герпентум».

Пусть добрый капитан отвезёт его на любую планету, где есть банк или торговая гильдия и он, Альтинарис, щедро отблагодарит.

Гардгазон задумчиво поскреб затылок.

Невероятно! Как она такое сумела провернуть?

Ниспровергнуть властелина, одно имя которого ввергало в страх всех прочих деспотов, захватить крупнейший в мире боевой корабль – и это сделала какая -то девица для удовольствий?

Тут что-то не клеится...

Может за ней стоит какой-то тайный орден или секта?

Он был далек от политики, но далек не глуп. Вне сомнений, смерть Гвадригонда повлечет последствия. Он даже ясно себе представлял какие. Вот что будет.

Огромный клан Гвадригонда, самый сильный в галактике, распадется на отдельные колонии. Часть из них провозгласит независимость, часть сменит хозяина. Другие иерархи начнут претендовать на наследство мертвого деспота, ведь преемника он не успел завести.

Начнется война иерархов. Одни деспоты падут, другие возвысятся. Начнется общая смута. Обычная торговля замрет, для контрабандистов наступит раздолье. Оживятся пираты. Судоходство станет смертельно опасным.

Взбунтуются дремлющие на границе мира поселения, там появятся самозванцы. Они станут называть себя князьями, баронами, герцогами, начнут грабить, жечь и на пепелищах учреждать собственные кланы!

Потрясающая картина!

Гардгазон почувствовал, как у него сладко засосало в желудке.

Для таких, как он, наступает золотой век.

Через пару часов двигатель починили и его корабль начал разбег. Следовало поспешить, с выгодой использовать удивительную новость, извлечь прибыль из открывшихся обстоятельств.

Убедившись, что команда понемногу трезвеет, а корабль лёг на нужный курс, он вернулся в каюту и заглянул в колыбель. Младенец выглядел абсолютно здоровым и довольным.

Гардгазон слегка качнул люльку: «Интересное время наступает, сынок!».

Москва, март, 2026 год.

Иллюстрации сгенерированы нейросетью по эскизам автора

Первая новелла цикла - «Варвары и боги» участвовала в конкурсе «Новая Фантастика 2026», прочесть её можно на «Бумажном слоне» по ссылке:

https://litclubbs.ru/articles/73353-varvary-i-bogi...

Для тех, кто предпочтет скачать текстовый файл – в него вложена ещё одна иллюстрация – бонус от автора!