Сквозь

Стекло холодное, пыльное. Потыкал, с мыслью написать крупно: «Помогите!» Да кто тут увидит. Балкон выходит на широкий простор заросшей кустами и деревьями придомовой территории, плавно переходящий в гаражи, ленту железной дороги и бесконечные коричнево-серые крыши складов. Кто тут увидит мое «Помогите» на высоте пятого этажа. Даже будь у меня ключ, который я кину спасителю, так и вижу, как спаситель выносит все нажитое добро, радостно напоследок показав запертому мне большой палец.

Давно нужно было починить этот замок. Вот забыл спросонья после смены положить спасительный тапок в дверь, и захлопнулась она, родимая. А кто мне ручку изнутри отожмет? Правильно, тот, кто первым вернется. Эх, ни телефона с собой, и в одних трусах. Картошечки захотелось. Жареной. Чтобы крупными ломтями, да на раскаленное масло. Потом перчиком густо присыпать и макать в кетчуп, м.м.м.ммм. Скоро вечереть начнет, а я в трусах. Балкон не застеклен. Все-таки не зря моя старуха пилила: застеклим да застеклим. А мне нравится выйти и вдохнуть воздуха, чтобы ветер в лицо, чтобы закат не за полотном окна, а вот, рядом — руку протяни.

Оглянулся. М-да, закат. Как там говорил хороший человек: «Смеркалось». Оглушительно засвистел тепловоз выходя на поворот. Так, значит, уже часов шесть. Кто придет первый: Спиногрыз или Ненаглядная. Эх, Вадя-Вадя. Спиногрыз мой, короед.

Вроде недавно сына в первый садик вел, вроде только вчера на плечах нес и вот уже институт. Кажется, все на глазах, и недопонимания нет. Все открыто: ни стен, ни запоров, а не… Вот так же как сейчас стояли мы с ним — я снаружи, а он внутри. Началось все с поступления. Тут же вечный вопрос — кем будешь. Мытарили, раскладывали так и сяк, ну, убедил на машиностроение его пойти. Сам вот с образованием, а уже двадцать лет как баранку кручу на скорой. И счастлив. Так ему и сказал. Пусть учится, а там как жизнь вырулит. По-первах пока привык к расписанию, новым требованиям, нагрузке — дерганый был, злой. Вадик, как со школы приходил, так тарахтел обо всем, как дизель на прогреве зимой. А тут замкнулся, заглох. На все вопросы: нормально все, с телефоном прячется, чатится с кем-то, волосы, почем зря, ходит дерет на башке — мою привычку перенял. Когда нервничаю — тоже дергаю, сейчас уже и дергать нечего. Смотрю на него и сам себя ковыряю — может зря убедил на инженерный. Стену он вон какую выстроил, за телефоном, дверью в комнату, за заданиями. Не подойти.

А тут со смены вернулся, и свалил его куртку с вешалки. Смотрю, из кармана флакон вывалился. Читаю: краска для волос. Смывающаяся. Розовая. Чего? Мать такую не пользует. До сих пор коса до пояса, своя, родная, без покрасов. Может, девушку завел? А чего тогда краску не в подарочном, а так, по карманам? Забыл выложить? Мать еще не вернулась, и я тихо, на нейтралке, решил пойти на разговор. А то знаю я, чем эти недомолвки заканчиваются. Насмотрелся на работе. Дверь открываю, а он там. Спиной ко мне в чем-то балахонистом, серо-розовом, с мехом. Штаны натягивает, под кожу — видать, узкие. Пыхтит-кряхтит. Я дверь назад, тихонько прикрыл. Ляяяяя. Это что же? Меня как в лобовое ударило. Как представил…

Только ночью одного такого возили, на вид пацан как пацан. Только нож в груди слева. «Упал», — говорит. Док хмыкнул: «Два сантиметра выше — и все». Так и вез как младенца в люльке, с лезвием в груди, пока кровь заперло. Бригада потом из приемника вышла, говорят, из этих, нетрадиционных. Затравили пацана. Думал решить проблему, а как всадил, так и жить захотел. Стою под дверью, к стене привалился, и мысли ураганом. Что делать, как выпытать, чтобы не падал ни на что. Ну нетрадиционный, ну коль невмоготу — будет у меня два сына, я как раз на даче крышу перекрывать хотел, рабочая сила на халяву. А жене дочку захочется, так я любовницу молодую заведу. Всем хорошо. Смотрю на свою рожу красную в зеркале, перекошенную, и понимаю, что несет меня в занос и надо давить газ полегоньку, а не тормоза жать и всякую белиберду надумывать. Уже стучусь. М-дааааа. Девятнадцать годков спиногрызу. Надо стучать, вырос короед. Не открыл. Слышу, зашебуршился, и грохот. Уже влетаю в комнату. Лежит. Ноги до середины бедра в кожаных брюках. Не налезают.

— Батя, я тут… — смущенно, глаза отводит.

— И я тут.

Встать помог. На кровать усадил. Флакон краски протягиваю:

— Выпал из куртки. У тебя петля оборвалась. Зашить надо.

Смотрит в сторону, губу жует. Розово-серое нечто типа курткой оказалось, что-то из сюртук-кафтан. Удлиненное, с меховым воротником. В металлических висюльках, побрякушках, камешках-блестках. Я б о танцах подумал, но кожаные, в ремнях крест-накрест по длине, обтягивающие брюки, в которых двигаться невозможно, навевали другие ассоциации. Решил издалека:

— С друзьями собрался?

Смотрит вверх, вниз, все больше краснея лицом. Вздохнул и выпалил:

— Вероника попросила помочь. Там косплей по игре, а у нее напарник заболел, а игромир завтра, и оплата хорошая — почасовая, а у мамы днюха. Вероника сама подошла и попросила. Говорит, типаж подходящий и рост, размер костюма должен подойти. Вот на примерку дала. Она хорошая. Веселая, староста наша…

Завелся… Тарахтит. Ну обороты: то вверх, то вниз, ничего — прогревается. Пробили шлак. Слушаю его, вникаю в проблему.

— Размер?

— Ну где-то третий. — водит руками перед грудью.

— Это хорошо. Повезло Веронике. Рад за тебя, но я про брюки.

Прыснули оба.

Уже потом, нашел чемодан со своим. И какое было наслаждение смотреть в округлившиеся глаза сына. Вытаскиваю на свет свою студенческую рокерскую молодость: кожанку, брюки, футболки. Эх, были времена, рычали песни, зажигал народ. Как-то не додумался поделиться. Вроде и легко быть ближе — главное рот вовремя открыть, а гляди ж. Успеть поймать, пока не заложил все бревнами-кирпичами недопонимания.

Так что стоять на балконе мне еще о-го-го. Родная на смене, завтра придет. А уже действительно — смеркается. Холодно. Закат алеет. Поймал на мысли — мычу «вечерний звон», и как- то эта песня приобретает особенный, я бы даже сказал — сакральный, смысл. В одном белье, начало сентября. Точно звенеть скоро буду. Сын на своем гейм-слете. У меня в компании картошка и цветы по периметру. Блюдо, куда картошку набрать хотел. Только вот Родная к зиме балкон вычистила. Хоть бы одеялко или плед на стульчик, так нет: дожди намочат. Эх, решено — застеклю.

Рядом на балконе открылась дверь. Как забыл-то?! Мария Владимировна пришла с работы. Соседка по площадке. Она всегда как придет — обязательно дозором обходит квартиру. Все должно быть под контролем. Муж ее, Силантич. Жаловался — нычку в плафоне люстры сделал, и нашла! Страшная женщина. Спина прямая, губы в нитку. Только Мария Владимировна, никаких Маш. А не была бы она такая — спился бы Силыч, как пить дать. Держит его в ежовых. Моя ей ключи от квартиры доверила. Вдруг потоп или цветы полить, как на дачу уезжаем. Ору и машу ей призывно. Она глянула, мои жестикуляции с балконной дверью оценила. У нее-то балкон застеклен давно. Кивнула.

Через несколько минут вижу — появилась в комнате. А я вспомнил, что в трусах, и прикрыл тазиком стратегическое. Открывает дверь. Теплом из квартиры обняло. Настроение прямо скакнуло как тахометр на прогазовке. Я и завел:

— Сижу за решеткой

в темнице сырой

Вскормленный в неволе

Коз…

На пороге за ее спиной нарисовался Вадим. Вот совпало. Закончилось рано, что ли, или не вышло чего. Он замер. Смотрит на меня с тазиком в руках и Марию Владимировну в халате.

— Стихи читаете?

— Ручку почините, Егор Александрович. А если Анна Геннадиевна окажется в таком положении? А дома никого? — соседка строго обвела взглядом меня, Вадима, и с достоинством пошла — поплыла к выходу.

Вадим проводил ее и вернулся. Смотрит на меня выжидающе. А до меня только дошло: я почти голый, соседка в халате — молодо-зелено. Сейчас надумает всякого. А мне ломай потом стены.

— Картошки нажарим? Вдвоем то быстро начистим.

Глянул на часы.

— Прикинь — полтора часа сидел. Замерз и жрать охота!