Святочное утро

Светлело. Ясная морозная ночь сменялась таким же ясным и морозным днем. Наступало Рождество.

Всю ночь Хома пролежал в постели, не сомкнув глаз. Так сильно ждал он Святок. Очень нравилось Хоме колядовать. Да и разве есть такой парубок на всей земле, кому это не в радость? Скачешь по сугробам, катаешься на санках с горки, песни веселые распеваешь, во все хаты заходишь. Где хлебом угостят, где колбасами, а где – совсем добрый пан попадется: подмигнет да горилки нальет.

Как только месяц сошел с неба, Хома вскочил со скамьи.

- Бабка! – закричал он. – Полно спать, помогите мне собраться.

Обоих родителей Хома потерял. Последней его родней оставалась бабка, которая за ним и присматривала. Медленно принялась она подниматься с печи, а Хома в это время уже натягивал на себя одежду.

Бабка повязала ему шарф и вручила мешок:

- Поколядуй хорошенько, - сказала она. А потом как-то по-волчьи улыбнулась: - И возвращайся с урожаем!

Нахлобучив крепче шапку и надев поверх нее маску гуся-лебедя, Хома открыл дверь хаты. Морозный воздух сразу забился в нос, защипал щеки. Захрустел под сапожками снег: ух и намело его со вчерашнего вечера!

- Запирай скорей! Холоду напускаешь, - заворчала бабка. И Хома ступил за порог.

**

И вот показалась толпа ряженных парубков и панночек с мешками. Сколько шло детишек – не пересчитать: съехались и с соседних сел и хуторов. Медведи, кони, быки, козы, журавли – дружно шагали все, заливаясь смехом и неся шест со звездой на верхушке.

Зазвенели возле каждой хаты колокольчики, зазвучали колядки. Становились детишки под окнами и принимались окликать хозяина с хозяйкой. И у всех в Рождество на душе становилось светлее и веселее. И все панове и пане становились добрее и улыбчивее. Выходил пан-дворянин с толстой шеей из хаты. На лице его прямо праздник был писан. Улыбался он в усы да зазывал парубков и девчат зайти внутрь. И тогда шли в ход гармошки, и начинались песнопения: в честь хозяина, в честь жинки его да в честь домочадцев. А потом раскрывали ребятишки мешочки свои, и пани одаривала их святочной выпечкой: рогалями, варениками и свежим хлебом, бараньим мясом или свининой, кусом сала. И мечтали уже все, как соберутся в одной хате, только за полдень перевалит, накушаются досыта и пойдут на коньках кататься да дальше шалить.

**

Хома среди огромный ватаги сверстников все искал знакомых, да тщетно. Из-за масок лиц не было видно, так что догадываться оставалось по телосложению, походке или голосу.

Но звездоносец – уж точно Евтух, подумал Хома. Кому ж еще в селе быть звездоносцем. Евтух славился своим желанием командовать всеми вокруг, и даже если бы какой еще парубок захотел стать звездоносцем, Евтух быстренько бы с ним расправился. И, обгоняя толпу, побежал Хома, проваливаясь сапогами в глубокий снег, вперед, к шесту со звездой. Хоть с одним знакомым удастся словом обмолвиться.

Правда, с Евтухом они состояли в ссоре. Из-за чего они поссорились – Хома не помнил. Помнил только, что ссора была сильной, и что пару раз Евтух его даже ударил. И даже синяки выступили. Бабка еще причитала тогда: что же ты позволяешь себя бить… С тех пор и не общались они. А времени прошло уже с полгода.

Лицо звездоносца скрывала маска волка. Ну, конечно, Евтух, кто ж еще.

Поравнявшись, не успел сказать Хома ни слова, как волк остановился, и вся толпа, следуя указаниям звездоносца, остановилась тоже.

- Эту хату сегодня оставим в покое, - волк указал на дом справа. Рядом был большой заледеневший пруд, над которым плакучие ивы свесили свои безлиственные сребристые ветки. – Не будем докучать тамошним хозяевам. Не до того им, парубок их утонул прошлым летом. До сих пор печалятся безутешно да отойти не могут.

Волк двинулся дальше. Последовала и толпа, все так же веселясь и хохоча. Хлопцы бесились, бросались снежками, подергивали панночек за косы и разноцветные ленточки.

- А что случилось с их паничем? – проговорила девушка в маске ласки, шедшая вровень с Хомой и волком-Евтухом. Голосок ее Хоме очень понравился: такой нежный, милый. – Ты верно знаешь, расскажи.

- А ты не слыхивала? – обернулся к ней волк.

- Я не здешняя, а из Сорочинцев, - прощебетала панночка. – Потому не слыхивала.

Волк вздохнул:

- Да поговаривают, мол, связался с ведьмой какой. Не знал, что ведьма она. Заворожила та его красотою своею, и отправились они гулять вдоль пруда вон того. Глянул парубок ей в глаза единожды, а там глаза красные и сверкающие, коих у людей не бывает никогда, а только у ведьм. Испугался бедный парубок до смерти, да так, что ноги его подкосились, глаза закатились, и упал он без сил. Да в пруд сразу. Очнулся от прохладной воды, карабкается бедняга, да трясина засасывает. Помощи просит, а никого поблизости. Мать на ярмарку уехала, отец – к кузнецу здешнему: лошадь перековать, бабка померла давно. Только ведьма-чертовка стоит да ухмыляется. Глаза сверкают еще пуще прежнего. Руки не подает специально. Так и засосала трясина бедного парубка. Вот, поговаривают, что так случилось, а сам не знаю, не видывал.

Панночка с нежнейшим голосочком охнула:

- Неужто правда все это… Ведь если потонул, то не упокоится душа его. Водяным станет.

Хома увидел, что очи ее прослезились.

- Полно переживать… Народу веры нет, всякое он рассказать может, - сказал волк. – Бог с ним. Не наше это дело.

- Евтух, - позвал волка парубок, шедший позади панночки-ласки. Хома обернулся: этот парубок был в маске аиста. – А ты же знался с утопленным. Нет разве?

Волк снова вздохнул. Видно, невмоготу ему было говорить об этом.

- С одного хутора – так все друг с другом знаемся!

- Так вы знались? – подхватила ласка. – И каков он был, бедный парубок тот?

Волк пожал плечами:

- Да хлопец как хлопец. Не знаю, неблизко мы знались.

- Неблизко? – переспросил аист. – А вроде…

- Ну да полно с меня! – волк резко оборвал аиста, не дав договорить. Узнавался казачий командирский голос Евтуха, перечить которому было себе дороже. – Нынче праздник светлый. Нет желания грусти предаваться.

Тут к ласке сзади подобрался парубок в заячьей маске:

- Не так все было, - говорил он шепотом, боясь побеспокоить разозлившегося волка. – Про ведьму – то выдумки все. Бабы-сплетницы навыдумывали, им все одно – ведьмы везде мерещатся. То, мол, провиант крадут у них, то кровь их старушечью по ночам аж ведрами пьют. Мой батько знается с батьком утопленного: иногда едят вместе да горилки выпивают. Тот ему и рассказал, что перед смертью сын его повздорил с кем-то из сверстников. Соседи говорили: так кричали они друг на друга, аж окна в хате дрожали! Бранились, потом руки в ход пустили, да как толкнул один другого, что было мощи, и оказался тот в пруду.

**

Хома так и обомлел. Он глянул на Евтуха: тот шел уже не гордо, как подобает звездоносцу, а потупив очи.

Воспоминания вернулись к Хоме.

Тогда, полгода назад, в майскую ночь, Евтух не просто ударил его во время ссоры…

Пронеслись последние виденные им образы: цветущие яблони, неподвижные воды пруда. И перепуганный Евтух.

- Помоги, Евтух! – кричал Хома, утопая.

Ужасаясь от того, что он только что пусть ненароком, но все же сотворил, Евтух точно к земле прирос.

- Я не смогу. Я не умею плавать, - сказал он.

- Сбегай за помощью!

Все равно не успеть, подумал Евтух. Коли и найду подмогу, так пока придем – все одно уж поздно будет. И батько мой канчуками кожаными меня отдерет, лишь весть о содеянном дойдет до него. И докажи ему потом, что ненароком все вышло.

- Прости, Хома.

И Евтух, закрыв руками уши, чтобы не слышать Хоминых криков, побежал. Побежал, сам не зная, куда. Да хоть в соседний хутор. Главное, чтобы никто не увидел его вблизи пруда, когда достанут утопленного.

**

Глаза Хомы налились вдруг тиной и сделались болотно-зелеными.

- Чего это ты голову понурил? А, Евтух? – с издевкой спросил Хома и не на шутку перепугался: голос его был низким, каким-то подземным и совсем не похожим на человеческий.

От этих хриплых всхлипов по жилам Евтуха пробежал трепет.

- Т-ты к-кто и от-ткудова? – он задрожал всем телом.

Хома засмеялся, наблюдая, как Евтух изо всех старался не потерять остатки гордости, и скинул лебединую личину.

- Ч-что за д-дьявол, - пролепетал Евтух. Кожа лица у стоявшего напротив была позеленевшей. – Т-ты… М-мертвец.

Евтух зажмурился. «Главное – не глядеть ему в глаза» - шепнул внутренний голос. Природа начала бесноваться: задул страшный ветер, из ниоткуда поднялась пурга. Не вытерпел Евтух и глянул. И сей же час бездыханный от страха повалился на землю.

**

Вволю науглявшийся, надышавшийся свежим зимним воздухом Хома отпер дверь хаты. За собой он волочил мешок: такой тяжелый, что ввалить его на плечи было невозможно. По весу могло показаться, что там не то поросенок, не то баран целый.

- Ну, много наколядовал? – спросила бабка и, завидев мешок, облегченно выдохнула и расплылась в улыбке. – Вижу, много.

**

Уже перед сном Хоме немного взгрустнулось.

- Бабушка, - позвал он. – Получается, в следующие Святки я уже не смогу пойти колядовать?

Бабушка нежно поцеловала внука в лобик и укрыла одеялом:

- Больше и незачем. Ты сделал все, что было должно. Теперь спи спокойно.