Со вкусом пломбира

Нетерпеливый стук, и, не дожидаясь приглашения, в кабинет врывается возбужденное «можно?!» — не вопросом, утверждением, но спасибо, что без агрессии, хоть и с напором.

Ничего. Это нервное. На кармическую экспертизу только «на нервах» и приходят. Такое уж место, не из приятных.

— Проходите, пожалуйста. Здравствуйте!

— Здравствуйте!

Высокая, ладная, склонная к полноте, но это ее не портит, про таких говорят: в теле. Волосы шикарные, золотистые, гладко зачесаны в тугой хвост. Нынче длинные — редкость. Редкая штучка? Поглядим.

Тщательный макияж. Обычно такое — маска, в ее случае, видимо, забрало. Деловой костюм — броня. Закрылась. Упаковалась. Вот только глаза не скрыть, выдают «зеркала» — спасите наши души! Большие, лучисто-серые. Красивые, пожалуй, если б не тревога. И это не сиюминутное, а постоянное. Трудно выносить такой взгляд: везде ищет подвох, высматривает опасность. Вот и проглядела у себя под носом.

Нос… Тонкий с горбинкой. Тоже не дурен.

Все в ней хорошо по отдельности. А вместе… Как-то близко посажены эти красивые глаза к тонкой переносице. Есть в этом что-то птичье. Куриное.

— Марик, поздоровайся.

— Да поздоровался я! — огрызается полная противоположность матери.

Занавешенный светлыми прядями, худющий, сутулый, скрытый в черном бесформенном прикиде. По виду эти худи и багги словно на свалке найдены, но кто в теме — сразу смекнет, что брендовые тряпки обошлись матери дороже ее собственного костюма.

Парнишка не прост. Обычно в кабинете все притихают, проглатывают родительские замечания, дуются молча — страх перед будущим утихомиривает самых отвязных. Так смирнели отбитые спартанские оторвыши перед оракулом. Этот тоже побаивается: поза закрыта, шея напряжена, встал боком, спиной к матери — подсознательная потребность в защите. Меня демонстративно игнорирует, зато мгновенная реакция на мать. Оборонительная.

— Когда ты поздоровался? Я не слышала.

Вот она пошла — классика жанра.

— Он поздоровался, — гашу в зачатке.

Он, конечно, не поздоровался, но слушать их перепалку нет ни времени, ни желания.

— Да?! — восклицает мать обескураженно. — Молодец.

Тянется погладить по голове тринадцатилетнего дитятка. Что творит?!

Сын резко отстраняется от ее руки. Не как привыкшие к побоям, живущие в постоянном ожидании удара, у тех рывок резче — к спасению. Парень не то что не битый, а не пуганый, не руганный. Просто не желает принижающей его возраст ласки. До отвращения.

Я бы на его месте, пожалуй, тоже отдернулась.

Вот и у него этакий порыв к свободе, отстаивание личного пространства.

А как же защита со спины? Бедненький пубертарий, хоть разорвись — и погулять от мамки хочется, и за жопеньку страшно.

Жестом предлагаю им сесть, читаю документы.

— Яна Львовна?

— Да-да, — уровень наигранного дружелюбия зашкаливает. — А это Марик.

— Я Марк!

— Марк, Марк… Не нервничай, пожалуйста, — тон такой, что если даже не нервничаешь, непременно начнешь.

— Я не нервничаю!

Ну вот и начал.

— Марк, — отвлекаю от перепалки, — кем ты хочешь стать?

— Никем!

— Марк! Как ты разговариваешь?!

— Да как я разговариваю?! Спросили — ответил. Если я никем не хочу, мне что, врать?! Хорошо, буду врать! Врачом хочу, — прыскает со смеху.

Заполняю карту.

— Да-да, пишите, — сквозь хохот, — садист хочет быть врачом.

Мать шумно вздыхает, стискивает зубы, закрывает ладонью лицо.

Попытка держать себя, не вмешиваться в работу специалиста. Что ж, посмотрим, насколько хватит?

— Разве ты садист? — настраиваю сканер.

— А разве нет?

— Не слушайте его, он хороший мальчик, это все…

Мда. Недолго мучилась старушка… Минуты не продержалась. Сразу обозначаю позицию:

— Настолько хороший, что собирался сжечь человека живьем?

— Ну-у… — тянет она, — не человека, а бомжа.

Мне очень хочется, чтобы я ослышалась, но слово, брошенное альтернативой «человеку», повторяется в мозгу многократным эхом и запускает цепь, ведущую к взрыву. Мне хочется залепить пощечину по этой холеной, куриной физиономии. Такие же холеные мерзавцы бросали походя: «еврей порхатый», «руссиш швайн», «вонючий ниггер». Но вместо оплеухи — говорящий взгляд и приподнятая бровь, этого достаточно, чтобы сбить спесь.

— Ой, да не стал бы он его жечь, — отмахивается, делая вид, что ничего такого не прозвучало.

— Стал бы! — Марк вбрасывает уже из кабины сканирования.

— Почему? — пытаюсь выяснить причину агрессии, но мать не дает.

— Марк, помолчи! Просто помолчи, ладно?

Передразнивая ее, подросток драматично вздыхает, картинно закрывается рукой.

— Почему, Марк? — настаиваю.

— Не знаю. Мерзкие. Ненавижу!

— Он же ребенок, — не унимается мать. — Вообще это все ради видео, рисовки на камеру.

— Вы правда думаете, что съемка убийства с особой жестокостью — смягчающий фактор?

— Послушайте, нас отправили на экспертизу кармы, я так понимаю?

— Вы хотите сказать: занимайтесь своим делом?

— Я просто хочу знать, что его ждет.

— Тюрьма.

Вздрагивает, как от пощечины. В изумлении округляет птичьи глаза, словно сын обвиняется в ходьбе по газонам, а я тут внезапно…

Продолжаю, глядя на данные сканирования:

— Это не в ближайшем будущем, но в тюрьму он попадет неоднократно. В том числе за убийство близкого человека. Вас.

На это, напротив, никакой реакции. Словно всегда знала и давно смирилась.

— А закончит жизнь на улице.

Молчат оба. Что ж, им нужно время. Хотя, на мой взгляд, я не сказала ничего неожиданного. Все это можно вывести и без сканирования.

Справившись с потрясением, мать идет в атаку:

— Знаете, — драматическая пауза, после с вызовом, — я не верю ни одному вашему слову.

Не удивила.

— Напрасно, — отвечаю без эмоций.

— Вы его видите три минуты, пара вопросов и что? Определили судьбу?

— С вероятностью 98,3 процента.

— Но ведь это недавно введено.

— Когда-то и дактилоскопия была в новинку.

— То есть, по вашему, если напал на бомжа, сам станешь бомжом? Закон бумеранга?

— Ну не так прямолинейно, но и его никто не отменял.

— Простите, это смешно.

Сначала сын хохотал без причины, теперь матери смешно. Семейка, однако.

— Еще скажите, что погибнет от рук подростков.

— Нет, банально, от туберкулеза.

Снова хохоток, только уже сквозь слезы. А как без этого, когда обсуждается гибель собственного ребенка?

— Он же даже ничего не сделал!

— Не успел. Помешали. А так бы…

— Он таким слабеньким рос. Болел постоянно. Чуть что — горло. Я же только и делаю, что забочусь. А вы говорите: убьет. Врете вы все!

Конечно, сижу тут и вру. Смешно, да. Проблему садизма она игнорирует, ее задевает лишь собственная гибель от рук кумира семьи. Что тут скажешь…

— Ну раз вы все знаете, скажите мне, в чем причина?

— Причина чего? — искренно не понимаю.

— Поступка этого идиотского.

Ах, вот как это теперь называется, забавно.

— Вы же сами сказали, рисовка на камеру.

— Ну на камеру можно и котят душить.

Теперь моя очередь округлять глаза и стискивать зубы. С трудом беру мимику под контроль и повторяю ее «можно», только теперь не утверждением, а вопросом.

— Ой, да я просто так сказала. Понятно же, что волнуюсь.

— Понятно.

— Может, у него к бомжам этим… Как бы это сказать?.. Кармический ужас?

— Что вы имеете в виду?

— Ну раз вы говорите, что он будет бомжом, может, он уже сейчас подсознательно испытывает страх перед ними и пытается себя защитить от будущего?

Ловко. Даже в ее косноязычной подаче. А уж адвокат уцепится за эту ниточку и размотает…

— Исключено! — рублю идею на корню, ибо, нефиг тут… — Марк не обладает способностями видеть будущее. Я считаю, причина в прошлом.

— Да я же вам все про нас рассказала. У нас нет насилия в семье. Я даже маленькому ему драться запрещала, если кто-то обижал, я сама разбиралась с выродками этими. Да что там! Даже сказки эти тупейшие, где все всех едят, волки эти, козлята, «Тараканище» идиотские мы с ним не читали. Мы всегда на позитиве. Не верите?

— Верю, но все же хочу посмотреть.

— А… разве сканер показывает прошлое?

— Сканер — нет, гипноз.

Марк соглашается с энтузиазмом. Ему интересен процесс. Нашел себе развлечение. Мать согласна на все.

— Сейчас я сосчитаю до десяти, и ты вспомнишь, почему ненавидишь бомжей.

— Мороженое… — шепчет Марк. — Вкусное! Первый раз. За все лето… Да не спешу, не спешу. Вот уже растаяло. Теперь можно? Можно, да?! Не опасно?

— Я помню… — шелестит она губами. — Я тогда триста раз пожалела, что дала слабину и купила — гланды же. Но и глаза… Гланды хотя бы не видно. А он так смотрел, никаких слов не нужно. Округлит глазища, а в них мольба, словно жизнь его от этого мороженого зависит: не купишь и все, оборвется. В муках.

Я не останавливаю ее, мне все равно, кто из них расскажет правду.

— Много ли для счастья надо? Ему — мороженку, мне — одного взгляда на его счастливую мордашку.

Лицо Марка выражает блаженство.

Она нехотя отрывает взгляд от сына, направляет в невидимую даль.

— Я еще боялась, что автобус придет переполненный. Как мы в него с мороженым? И о чем только думала, когда покупала? О глазах… — тихо смеется.

— Мама!

Глаза Марка распахнуты, но в них ни мольбы, ни удовольствия. Лишь ужас.

— Я смотрю, а пломбир на асфальте, — продолжает она. — Лужица белеет. И знаете, я ведь сначала не замечала, что асфальт такой… Грязный! А рядом с этой пломбирной белизной так видно стало все плевки, окурки, мусор вокруг переполненной урны. Ее, урну эту, словно стошнило.

Я все смотрела, как рожок стоит пиком, а потом медленно валится в жижу. Вдруг рука эта грязная, с ногтями обломанными. Бомж вонючий поднял рожок.

— Мама, он что, будет это есть?!

— Меня чуть не вырвало. Я одной рукой Маркушу к себе прижимаю, другой рот свой. Автобус проклятущий все не едет. Меня трясет. Бомж, слава богу, есть не стал, выбросил в урну и отошел куда-то.

— Мама, смотри, снова он!

— Он и правда опять к нам полез. Протягивает ребенку мороженку. Не из помойки, конечно, в упаковке. Купил, наверное, в ларьке. Марик за этим мороженым тянется. Я как представила, что оно такое все ледяное, сейчас начнет кусками большими глотать, а у него гланды, и вообще, из этих рук грязнющих… Я так испугалась, понимаете? Не помню, что тогда сказала.

— Ты кричала, чтоб он сдох, что руки его поганые отрубить надо, чтоб он в жизни никого не касался, выродок вонючий, что от него разит на километр и воздух вокруг отравляется, что его сжечь нужно, чтобы земля чище стала. Ты била его сумкой и пинала. Даже когда он упал.

Марк плакал, как тогда в свои пять, и как теперь в тринадцать. Яна молча кивала.

Мне было нечего добавить.

— Скажите, — еле выговорила она сквозь ком в горле, — можно хоть что-то сделать?

— Можно. Фантомные воспоминания.

— А это поможет?

— Наверняка. Но и побочный эффект будет. Вы готовы к последствиям?

— Это может навредить Марику?

— Не думаю, что сильнее, чем та травма. Но это может коснуться и вас.

— Пожалуйста, сделайте это.

— Уверены? — переспрашиваю, перед тем как передать бланк согласия на подпись.

Подписывает, не раздумывая.

Грязная рука, дрожа, протягивала мороженое. Детская ручка тянулась навстречу. Женская рука успела раньше. Подарок был вынут из обертки, вафельный рожок завернут в бумажный платочек и отдан малышу.

— Марк, ты помнишь, что нужно сказать?

— Спасибо!

Подошел полупустой автобус. Сколько было видно, мальчик махал в окно улыбающемуся старику.

Притихший Марк трет лоб, убирая волосы, открывает лицо.

— Вы не могли бы… — робко просит она.

— Да, конечно, — я с полуслова понимаю, что ей так важно. Смотрю обновление.

— Врач. Все, как сказал.

Улыбаясь, она шумно вздыхает, потом беззвучно хохочет или сдерживает рыдания, ворошит ему волосы.

Марк оглядывается на нее, словно впервые видит.

— Ну, — подвожу к прощанию, — вы можете быть свободны. Данные передам в ПДН, думаю, все будет хорошо.

Прощается со мной тепло, не то что при встрече.

— Спасибо вам огромное! Все и правда хорошо. И без побочных эффектов.

Пожимаю плечами.

— До свидания! Маркуша, попрощайся.

Он замирает возле двери, убирает со лба непослушные пряди. Я впервые встречаюсь с ним глазами.

— До свидания, Марк.

— До свидания… — еле слышно, а дальше шепотом: — Мама.