Потом не бывает

-1 балл за превышение объема. Администрация.

Октябрь в посёлке Угольный был сырым и неуютным. Илья стоял на балконе четвёртого этажа, курил и смотрел вниз, на двор, на разбитый асфальт и грязные следы вахтенных автобусов.

– Чайник вскипел.

– Иду, мам, – отозвался Илья, но с места не сдвинулся.

В кармане джинсов лежал билет на поезд. Отправление завтра в 06:40 утра в Новосибирск. Оттуда – самолётом в Москву.

Угольный был не просто точкой на карте. Это была чёрная дыра. Их планета, живущих здесь. Она, притянув однажды людей, не отпускала их от себя.

Илье было двадцать восемь. Из них двадцать восемь он прожил здесь, минус два года армии. Он трижды пытался уехать. Первый раз – после школы, поступать. Не хватило баллов, вернулся через месяц. Второй раз – после армии, к сослуживцу в Екатеринбург. Сослуживец запил, деньги кончились, Илья вернулся через три месяца. Третий раз был два года назад – он просто психанул, собрал сумку и пошёл на станцию. Но тогда отменили электрички из-за размыва путей. Он просидел на вокзале сутки и вернулся домой.

Мать встретила его тогда молча, поставила греть суп. Она знала: Угольный не отпускает.

– Илюш, Саныч звонил, – мать появилась в дверном проёме балкона, кутаясь в пуховый платок. – Спрашивал, выйдешь ли ты в смену в четверг. У них там моторист запил.

– Мам, я уезжаю завтра. Ты же знаешь. Какой четверг? Какой Саныч?

Мать вздохнула. В этом вздохе было всё: и недоверие, и страх остаться одной, и привычная покорность судьбе.

– Я уволился неделю назад. Расчёт получил. Трудовая на руках. Всё.

В дверь позвонили. Звонок был резким, требовательным. В Угольном незваные гости редко приносили хорошие новости. На пороге стоял Витька – сосед и бывший одноклассник.

– Здорово, Илюха. Слышал, лыжи навострил?

– Привет. Есть такое.

– Выручай, брат. У меня «девятка» встала на трассе, не доезжая километра до поворота. Аккумулятор сдох в ноль, и генератор, походу, тоже. Дёрнуть надо.

– Вить, я не могу. Я машину продал ещё во вторник.

– Да я знаю, что продал. Я у Петровича «Ниву» возьму, ты за руль сядь, дотащим.

– У меня поезд утром, Вить. Мне выспаться надо.

– Да мы быстро! Час делов! Я там инструменты оставил, магнитолу новую. Растащат же за ночь. Ну будь человеком.

Илья посмотрел на Витьку. На его замасленную куртку, на красные глаза. Это была первая нить паутины. Чужая беда, которая здесь всегда становилась общей, потому что отказать – значит стать врагом. А врагов в замкнутом пространстве иметь опасно.

– Ладно. Час. Не больше.

Они провозились четыре часа. Когда они наконец затащили мёртвую «девятку» в гараж, было уже за полночь. Илья вернулся домой грязным по уши. Руки дрожали от напряжения и холода.

– Ну что? – спросила мать из темноты своей комнаты. Она не спала.

– Всё нормально. Помог.

Он пошёл в душ. Илья смывал с себя пену и думал о Москве. О метро, где тепло и светло. О чистых тротуарах. О том, что там никто не постучит в дверь в ночи с просьбой вытащить машину из грязи. Там всем плевать на тебя, и в этом было величайшее счастье.

Выйдя из ванной, он увидел, что на экране телефона мигает сообщение. Лена.

«Ты правда уезжаешь? Не попрощавшись?»

Вторая нить паутины. Самая прочная. Они расстались полгода назад, но в посёлке на пять тысяч человек расстаться окончательно невозможно. Вы сталкиваетесь в магазине, в аптеке, на почте. Вы видите свет в окнах друг друга.

Он набрал текст: «Я завтра утром на поезд. Не хотел будить драму». Стёр. Написал: «Зайду сейчас».

Лена жила в соседнем доме.

– Чай будешь?

– Нет. Я на пять минут.

Она села на тумбочку в прихожей, обхватив колени руками.

– Значит, решился.

– Да. Здесь ловить нечего, Лен. Сама знаешь. Шахта закрывается через год. Котельная дышит на ладан. Мы здесь как консервы в банке, у которой срок годности вышел.

– А я? – тихо спросила она.

– Поехали со мной. Я давно говорил тебе.

– Куда? В никуда? У меня мама лежачая, Илья. У меня работа в школе. Кому я там нужна, училка начальных классов?

– Всем нужны учителя. А маму... можно перевезти потом.

– «Потом» не бывает. Бывает только «сейчас».

Она заплакала. Илья шагнул к ней, обнял. Она пахла ванильным шампунем и той самой безнадёгой, которая пропитала стены этого дома. Она прижалась к нему, вцепилась пальцами в куртку.

– Не уезжай, – шепнула она. – Останься. Витька говорил, в автосервис место будет. Заживём нормально. Ремонт сделаем.

Её тело было тёплым и мягким. Это тепло было ловушкой. Илья знал: если он сейчас останется на ночь, он пропустит поезд. Если пропустит поезд, он снова увязнет.

– Я не могу, Лен. Я задохнусь здесь.

Он отстранил её, чувствуя себя палачом. Её руки медленно, неохотно разжались. Это физическое ощущение – как отрываешь пластырь, – было почти болезненным.

– Тогда иди, – сказала она, отворачиваясь. – Иди, пока я не начала орать.

Он выбежал из подъезда, хватая ртом холодный воздух. Сердце колотилось. Он чувствовал себя предателем, но ещё сильнее он чувствовал страх.

Страх, что гравитация этого места сильнее его воли.

3:00 ночи. Илья лежал в своей кровати и смотрел в потолок. По потолку ползла трещина, напоминающая русло реки. Чемодан стоял у двери, собранный, немой укор.

Вдруг в тишине квартиры раздался звук. Кап-кап-кап.

Илья замер. Звук доносился из кухни. Он встал, прошёл по коридору. На кухне, под раковиной, расплывалась лужа. Старая труба сдалась.

– Чёрт... – выдохнул Илья.

Перекрыл вентиль. Если оставить так, мать утром проснётся без воды. Она не сможет ни чайник налить, ни умыться. Она позвонит в ЖЭК, но сантехник дядя Миша придёт неизвестно когда. «Это не твоя проблема, – сказал он себе. – Ты уезжаешь. Оставь ей денег на платного мастера и езжай».

Он вернулся в комнату потом снова пошёл на кухню.

3:30.

Чтобы починить это, нужен новый сгон, пакля и герметик. И газовый ключ. Он был в гараже.

– Сука, – прошептал Илья.

Планета пустила в ход тяжёлую артиллерию – быт. Нужно бежать в гараж за ключом. Потом искать в кладовке запчасти – отец был запасливым.

Назад он бежал ещё быстрее. Влетел в квартиру, разбудив мать.

– Что случилось? – испуганно спросила она.

– Трубу прорвало. Спи, я сделаю.

Он возился с трубой, лёжа на полу. Ржавая резьба не поддавалась. Казалось, сам дом вцепился в эту трубу, не давая её заменить.

5:30 утра.

Закончил работу, сидел на полу, прислонившись спиной к кухонному шкафчику. Руки были чёрными от грязи, колени дрожали.

До поезда оставался час и десять минут.

До станции – сорок минут на автобусе, который ходит раз в час. Первый рейс в 6:00.

Он успевает. Впритык, но успевает.

Илья вскочил, наскоро вымыл руки, схватил сумку.

– Мам, я убежал!

– С богом, сынок, – крикнула мать, подойдя к нему. Голос у неё дрогнул.

Он вылетел из подъезда. Дождь усилился. Ветер бил в лицо, швырял пригоршни ледяной крупы. Илья бежал к остановке. Его ботинки, хорошие, купленные специально для Москвы, погружались в грязь и каждый шаг сопровождался чмокающим звуком, словно земля пыталась стянуть их с ног.

5:55.

Автобус должен быть через пять минут.

6:05.

Автобуса нет.

6:10.

Илья нервно ходил взад-вперёд. Такси? Он достал телефон. «Нет свободных машин». Конечно. Все на пересменке или спят.

6:15.

Из тумана выплыл жёлтый «ПАЗик». Он ехал медленно, кренясь на правый бок. Илья замахал рукой. Автобус проехал мимо. Водитель даже не повернул головы.

«В парк», – мелькнула табличка за грязным стеклом.

– Стой! – заорал Илья. – Стой, тварь!

Он побежал за автобусом. Это было безумие. Автобус скрылся за поворотом. Илья остановился.

6:25.

Следующий автобус в 7:00. Поезд уходит в 6:40. Станция в пяти километрах. Пешком – час. Он опоздал.

Он смотрел на серые пятиэтажки, обступившие дорогу. Они смотрели на него пустыми глазницами окон. Они победили.

Илья рассмеялся. Смех был лающим, злым, похожим на кашель.

– Ну что, довольна? – крикнул он в серое небо. – Довольна, сука?!

Небо молчало, сыпало мелкой моросью. Идти домой? Увидеть жалостливые глаза матери? «Я же говорила, сынок. Куда тебе ехать...».

Нет. Только не это.

Илья побрёл в сторону центра посёлка. Ноги сами несли его в знакомое место – круглосуточную «стекляшку» возле ДК. Там всегда тепло, там пахнет дешёвыми пельменями и всегда есть кто-то, кто не спит.

Внутри было пусто, только за крайним столиком дремал какой-то мужик в спецовке. За прилавком сидела тётя Валя, вечная, как мавзолей.

– О, Илюха. Ты ж вроде уезжать собирался?

– Поезд отменили, – соврал Илья. Голос звучал деревянно. – Дай водки.

– С утра? – она подняла нарисованную бровь.

Сел за столик, налил водку в пластиковый стаканчик. Выпил залпом, не закусывая. Посмотрел в окно. За ним просыпался посёлок. Появились люди, вахтовые автобусы. Люди шли на работу. Планета не держала их силой. Здесь не было колючей проволоки, не было вышек с пулемётами. Гравитация была внутри. Она состояла из вины, из привычки, из страха перемен, из поломанных судеб и лопнувших труб.

Илья достал телефон. Нашёл контакт «Лена».

«Я не уехал. Ты была права. Потом не бывает».

Ответ пришёл через минуту.

«Приходи вечером. Я пирог испеку».

– Тётя Валь, повтори.

Планета магнитила, липла, держала прочно. Она довольно чавкнула грязью за окном, проглотив ещё одну попытку побега. Был обычный вторник. Такой же, как тысяча вторников до этого, и тысяча после. Илья сделал глоток и посмотрел на свои ботинки. Московская грязь, наверное, другая. Но он этого уже не узнает. Это где-то далеко, высоко.

А здесь, внизу, было тепло и понятно. И очень, очень липко.