"Разбиватели".

Разбиватели.

(Глава из романа "Его Величество Авианосец".)

Билл повернул назад: в корме «осматривать» больше нечего.

Маршевых двигателей со всей их сложно-навороченной системой подачи/очистки/управления давно нет. Все помещения, предназначенные для технического обслуживания этой сложнейшей машинерии, пусты, и зияют свежестью нашлёпок наваренных на отверстия, и дыры в стенах, броневых заплат. (Совсем как это было тогда, когда они боролись с зелёной дрянью!) Почти все дроиды и механоиды изъяты, и укомплектовывают теперь другие, боевые, корабли.

Так что придётся вернуться назад – в коридоры и уровни складов и жилых отсеков.

По дороге Билл как-то инстинктивно завернул в комнату «рекреации», как они обычно называли биосад Авианосца.

Э-э, кого он пытается обмануть: вовсе не инстинктивно, а вполне сознательно!

А что: красиво у них тут. Было. Да и сейчас: стоит только повернуть общий рубильник и пощёлкать тумблерами питания, и все снова возникнет – словно ниоткуда. Поражая слух криками экзотических птиц, жужжанием насекомых, рёвом водопада и шелестом листвы, или – гулом прибоя, а обоняние – запахами моря с ноткой гниющих водорослей и йодом. Или нагретой солнцем травы, хвои или прелых листьев, гниющих замшелых стволов… А уж про зрение!..

Красотища.

Но не станет он этого делать. Автоматика поливает и освещает по двенадцать часов в сутки кадки с пальмами и соснами, даже несмотря на то, что давно здесь нет никого, подверженного «ностальгированию» и клаустрофобии, а голопроекция тайги или тропических джунглей на стенах – только лишний расход всё той же энергии. Да и пока он один – только тоску наведёт. Потому что он-то знает, что всё это (Ну, кроме Рона!) – вот именно! – лишь проекция…

Но вот Рон любит эту проекцию. И появляется теперь только здесь.

Молодец. Настоящий «солдат». Дисциплинированный.

– Рон! – Билл позвал, ощущая как и обычно – и неловкость, и ностальгию. Собственно, так бывало и тогда, когда здесь посменно толпились чуть ли не все десантники авианосца. Да и штатские.

И, конечно, чувствовал он и любовь и нежность к странному созданию.

А ну как – обиделся? И не прилетит?

Но Рон прилетел. Беззвучно чирикая, плюхнулся бесплотным пушисто-взъерошенным тельцем ему на плечо, и бодро засунул клюв Биллу в ухо.

Билл расплылся в улыбке, разошедшейся по всему лицу: со стороны, наверное, могло бы показаться, что кто-то запустил в лужу кирпичом!

– Ах ты, паршивец нахохленный! Скучал? Ну подожди – вот он! – Билл достал из нагрудного кармана комбеза то, что хранилось там всегда – кусочек рафинада.

Глядя, как маленький загнутый клюв пытается угрызть сахарок, Билл умилялся. Действительно: более любимого существа у него сейчас на Авианосце не было. А, может, и не только на Авианосце… И, может, именно совесть, и понимание того, что это – из-за него крохотный обаятельный призрак остался жить в оранжерее, и заставило, в числе всего прочего, попроситься дослуживать отпущенный ему тем, кто Свыше, срок, именно здесь?..

Он вздохнул. Ну вот: теперь образа еды, и ощущения его радости от встречи, маленькому разбивателю хватит надолго. Да, в принципе, хоть на всю оставшуюся жизнь Билла: эманации любви и удовольствия от «общения», как сказал тогда док, обеспечивают крохотное псевдотельце на века! То есть – умри Билл прямо сейчас, Рон мог бы жить на одной только его «аккумулированной эмпатии» неизмеримые годы…

После чего, (или сразу, как Билла не станет) крошечный Странник мог бы вновь присоединиться к своим – в их вечных поисках «Хозяев».

Но всё равно, каждый раз приходя сюда, Билл доставал этот кусочек сахара, и умилялся, глядя как питомец пытается своим бесплотным клювом угрызть виртуальное для него лакомство. И тычется затем ему в шею, пытаясь выразить приязнь и благодарность…

Ах, где сейчас то беззаботно-наивное время, когда они познакомились?

И стали друг другу… Нужны?

Звука не было.

А вот это было странно – потому что когда тельца птиц врезались в переборку, по-идее должно было слышаться хотя бы как в бородатом анекдоте: «Чпок-чпок-чпок!»

Поэтому Билл позволил себе усмехнуться, выдохнуть, и опуститься снова на койку. И со смаком и хрустом суставов потянуться.

Его напарник Питер О,Салливан, зар-раза такая, так и не проснулся. Странно.

Так что – получается, это – не сон?!

Сейчас проверим: как раз сердито захрюкал-запикал чёртов будильник, и товарищ по каюте сердито зарычал, поворачиваясь от стенки:

– Убью я когда-нибудь гада, который разработал этот гнусный сигнал!..

– Ага. Убьёшь, точно. Когда изобретёшь машину времени, и вернёшься на пятьсот лет назад. Ладно, ворчливый старый хрыч, подъём.

Умылись, оделись, и совершили остальной туалет быстро: времени на стандартные действия по приведению себя в «рабочую форму» Устав даёт в обрез. А вот пока шли длиннющим коридором палубы «Би» к столовой, Билл успел всё же спросить соседа по каюте, старослужащего, правда, переведённого в их взвод всего три года назад:

– Скажи, Питер. Тебе сегодня птицы не снились?

Странно, но Питер довольно долго молчал. Может, перебирал в памяти смутные обрывки уже почти выветрившихся нечётких образов? Или просто думал, что бы потактичней ответить на тупой вопрос?

– Вообще-то, если честно, не помню. Хотя… Ну вот разве что под утро. Перед самым подъёмом – да, снилось что-то про как раз птиц. Словно через нашу каюту несётся стая каких-то попугаев. Цветастых таких, и крикливых. Вот: звук будильника так преображается у меня в…

– Да нет. Ничего у тебя не преображается. Всё верно. Я птиц видел. И – не во сне.

– Да ну, на …?!

– Нет, правда. Я не прикалываюсь. Я… – Билл, стараясь не путаться, и не мямлить, рассказал, что огромную стаю странных крылатых разноцветных тварей вроде попугаев, видел минуты две – как они, вылетев из одной стены, тут же влетали в другую.

Питер почесал могучей пятернёй в затылке. Затем покачал головой, хмыкнул, и треснул Билла немаленькой ладонью по загривку:

– Скотина. Почти купил.

– Да нет же, балда ты такая! Я и правда – видел! Птиц. Вот так, как тебя. Но… Вот что странно: когда они «влетали» в переборку, звука слышно не было: словно они – бесплотные. Призраки. Но – красивые, зар-раза – ну вот прямо как те, что мы видали в зоопарке на Понтии-2. Я ещё подумал: вот бы хорошо, на «Рональде» был какой-нибудь живой уголок, что ли – ну, какие бывают в Детдомах!

– Ага. Сейчас тебе уголок. Два раза. А вонища? А корм? А перья и пух, забивающие решётки климатизаторов в ближайших отсеках? А – персонал для обслуживания?

– Да знаю я, – Билл раздражённо дёрнул плечом. – «Отвлекающие факторы». «Деморализующие запахи». Лишний вес. И всё такое прочее. Но – красиво же! И, если честно, меня в Детдоме наши попугайчики умиляли. Всё прям по Инструкции: «развитие у ребёнка первичных понятий о заботе, любви и гуманности», мать её…

– Ладно, «гуманный» ты мой. Ребятам хотя бы про наши глюки не трепись. Подумают, что мы напару нанюхались Травки Ффарсутт…

– Твоя правда. Ладно, не скажу.

Однако на следующую ночь всё повторилось – и снова под утро.

Стая странных «попугайчиков» летела бесшумно, хотя видно было, как некоторые птицы открывают клюв, словно переговариваясь, или о чём-то предупреждая.

Билл лежал молча, кусая губы. И думая, стоит ли будить Питера. Однако эта проблема решилась сама собой:

– Чёрт. А я-то думал – ты прикалывался. – несмотря на то, что Питер лежал носом к переборке, он, как профессиональный морпех, отлично видел всё и боковым зрением. Но теперь он развернулся лицом к Биллу, – Твоя правда: красивые, чертенята!

– Эх, мне бы одного такого! Даром, что бесплотный: наверное, не «воняет». И корма много не жрёт. И «обслуживать» не надо.

– Да, наверное, не надо… А как ты себе это представляешь? Поймать призрак попугая призраком сачка?

Билл руку удержал: нельзя так много чесать многострадальный затылок. (Перенять у майора Дорохова привычку вместо этого мирно теребить мочку уха так и не удалось!) Да и мысль ему в голову приходила именно такая! Хотя…

– Нет, думаю, это – плохая мысль. Нужно тогда обзавестись и призраком клетки, и призраком поилки/кормушки, и так далее – по всему списку. А что самое главное, как мне кажется – такому ничего не будет стоить выбраться из любой клетки, если его посадить туда силой.

– Ну так в чём же дело?! Попробуй уговорить какого-нибудь попугая! Пусть добровольно живёт с нами! Вот потеха-то будет! Ребята о…уеют!

Билл, ощущая, что, хоть напарничек и прикалывается, но что-то рациональное в его совете, как ни странно, есть, привстал с кровати. Вышел на середину комнаты.

Бесплотные тела скользили мимо, неторопливо двигая крыльями. (Ага, как же! Очень «сильно» помогают им эти самые крылья – в вакууме космоса!) Клювы всё так же открывались – словно стая переговаривается. Ах, блин – какой красивый вот этот!..

– Эй, птица!.. – Биллу было неудобно перед Питером, но желание хотя бы попробовать заиметь пернатого питомца пересилило стеснение, – Погоди! Хочешь жить с нами?

Он чувствовал, что его восхищение красавцем размером с доброго голубя – подлинное. И понимал в то же время, что, если честно, у него нет ничего, что могло бы привлечь внимание, или вызвать желание у загадочных и бестелесных странников Вселенной – жить с ним! Но…

Но роскошный красавец-попугай вдруг словно затормозил в воздухе, беззвучно хлопая бесплотными крыльями, и завис перед его лицом.

Не смея поверить в своё счастье, Билл быстро – боялся, что иллюзия птицы передумает! – вытянул руку, и…

Попугай на неё сел!

– Блин!!! (Питер сказал и другие слова.) Ну ты даёшь! Оффигеть!!! Вот уж не думал, что такое возможно!!!

– А я, что ли, думал?! Но… Какой красивый! – Билл, не смея пошевелить рукой, в которую, как показывали глаза, вцепились немаленькие лапки с аккуратными коготками, а как показывали ощущения – ничего в его руке не изменилось, застыл. Он еле сдерживался, чтобы не погладить такое роскошное, переливающееся сине-оранжевым, как у попугая ара, оперение. Но куда там аре – до этого: ещё и с бирюзовыми, и малиновыми, и фиолетовыми тонами кромок крыльев, и подхвостья, красавца!

– Ага. Красивый-то он – красивый, базара нет… Но чем ты будешь его кормить?

– Не знаю. Сегодня попробую что-нибудь спереть на камбузе, у кока Эндрюса.

– Хм… Если хочешь, конечно, чтоб за тобой гонялись по всему Авианосцу со сковородкой или скалкой, то – конечно. Воля твоя. – отвратительный склочный характер главного кока, ненавидящего тех, кто без спросу лез в его вотчину, или клянчил каких-нибудь продуктов – неважно для каких целей! – будь это хоть сам док Мангеймер, заведующий всей научной частью – был известен всем.

Билл всё ещё стоял, глядя на птицу, которая тоже молчала, (В смысле – не раскрывала немаленький клюв!) и пришлось Питеру самому полезть в свой шкафчик:

– На, держи, балда такая. Застыл тут, понимаешь, как девственница перед мужским стрип-клубом, – Питер медленно, чтоб не спугнуть, протянул напарнику кусочек неизвестно откуда взявшегося, и каким чудом завалявшегося там, на полке, рафинада.

– С-спасибо. – Билл, тоже медленно, протянул потенциальному питомцу кусочек, мысленно сплюнув через плечо.

Питомец долго глядел Биллу в глаза. Повернулся и к Питеру.

– Ешь, ешь! – поторопился тот проворчать. – Это мне Линда презентовала. Для… Ну, неважно для чего! Сахар – сладкий! Правда-правда!

Осторожно, словно перед ним игрушечный Дворец из нанопитов, странная птица приблизила клюв к лакомству, и…

Попробовав сахар розовым язычком, откусило кусочек!

– Знаешь, если ребята не видали, как они пролетают «сквозь» «Рональда Рейгана», мы будем выглядеть идиотами. – О,Салливан шёл впереди Билла, и оглядывался через плечо, – Одна надежда. Что они побоятся выставить идиотами – себя. И промолчат. Субординация и дисциплина, мать их!..

Билл и сам понимал, что заявившись с «приобретением» на плече в столовую, они могут, как выразился Питер, «навести шухеру». Но не оставлять же доверившуюся ему птицу – одну в каюте?!

Кто знает – может она обидится? И улетит.

Поэтому он и шёл позади напарника, с которым договорился, что если что – тот отгоняет непрошенных «почитателей» и «фанатов» красавца-попугая.

– Наверное, да. Хотя, если честно, думаю, что если они не видели эти стаи, то и Рона не заметят.

– Ага, тоже возможно. Ну, или, как я всё же думаю, сделают вид, что не заметили – хотя бы, чтоб не выглядеть параноиками, наблюдающими глюки!

Они вошли. Столовая как всегда в это время была полна звоном и стуком: ложек по подносам и чашкам, и запахами – похоже, кок Эндрюс сегодня решил побаловать всех бифштексами. Питер и Билл прошли за свой стол – к совзводникам.

– Разрешите, сэр?

Лейтенант Бровцын, новый командир взвода, указал ладонью:

– Займите свои места, сержант, капрал.

На Рона лейтенант не смотрел, из чего Билл сделал неверный вывод о том, что всё произошедшее – не больше, чем их с Питером «персональная» галлюцинация.

Однако когда они покончили с трапезой, и взвод всё ещё находился за столом под командой «вольно», лейтенант произнёс:

– Внимание, взвод. Кто видит… Птицу на плече старшего сержанта – поднимите руку.

Подняли все. Мало того – сидевшие за соседним столом бойцы лейтенанта Проста тоже подняли руки. На что Прост проворчал:

– Я не приказывал поднимать. Ну-ка – быстро опустили.

Дисциплина у морпехов всегда на уровне – руки соседей дружно опустились. Бровцын же продолжил:

– Старший сержант. За пронос на корабль без разрешения постороннего существа я должен наложить на вас дисциплинарное взыскание. Отправляйтесь в карцер, и сидите там шесть часов – одну вахту. Однако… В связи с чрезвычайностью обстоятельств последних двух дней, до этого прошу рассказать. Как вы обзавелись этим… Существом.

– Есть, сэр! Я уже два дня под утро видел… – Билл натренировался на напарнике, и рассказал чётко и бодро.

Лейтенант побарабанил пальцами по столешнице. Посмотрел он на Рона. На Билла. Снова на Рона. Сказал:

– Отбывание взыскания откладываю на завтра. А сейчас в виду явной бестелесности, и вероятной в связи с этим относительной безопасностью для контингента Авианосца вашего питомца, приказываю немедленно пойти и показать его доктору Мангеймеру, начальнику научно-исследовательского и аналитического отдела. Выполнять.

– Есть, сэр!

Показалось ли Биллу, или все совзводники вздохнули с облегчением?

Наверняка многие хотели… Погладить Рона – до того, как осмелившийся захотеть, и умудрившийся заиметь его, старший сержант отбудет выполнять приказ?!

Однако лейтенант понял это куда раньше солдат:

– Взвод! Закончить приём пищи. Дотрагиваться до существа, хоть оно и бесплотное, запрещаю! Не знаю, что скажет доктор Мангеймер, но пугать маленького пассажира огромными волосатыми лапами в татуировках незачем!

– Нет, разумеется! Ничего это существо не откусило! – Билл снова молча демонстрировал доктору, как питомец аккуратно пощипывает кусочек сахара, – Вы же, сержант, не можете его погладить? Ну вот и оно – не может материально воздействовать на тела… м-м… нашего мира, нашей реальности.

– А почему же тогда оно… Хотя бы пытается – грызть сахар?

– Ну, как учёный я сейчас точно не могу сформулировать. Но как трезвомыслящий (Относительно, конечно! Особенно – поглядев на такое!) доктор наук, могу предположить. Оно хочет сделать вам, сержант, приятное. И оно отлично понимает, что и вы хотите сделать приятное – ему.

То, что док – по-крайней мере – реалист, Билл знал и так. Когда они со странным гостем вошли в лабораторию, ассистенты, лаборанты и помощники Мангеймера восхищёнными возгласами и удивлёнными репликами дали понять, что тоже, как и пехотинцы, видят «попугая».

Док, сразу вышедший из кабинета на гомон, сразу приказал всем заткнуться, и убрать загребущие руки, тянущиеся в попытках потрогать/погладить этакое чудо. Буркнул: «Ну, я рад, что хоть одного добыли», и увёл Билла к себе в кабинет.

Там предложил сержанту сесть. Сам прошёл, и опустился за стол, заваленный фотографиями, флэшками, и Отчётами – даже на бумаге. Билл знал, конечно, что главный аналитик у них – тот ещё «ретроград и консерватор», но чтобы настолько…

– Смотрю, нашёлся-таки смельчак. Могу предположить, как именно вы, сержант, разжились новым питомцем. Но будет лучше, если вы сами, подробно и со всеми возможными деталями, поведаете, так сказать, историю приобретения.

– Да, сэр. Ну, собственно, я видел птиц ещё прошлой ночью. А сегодня… – Билл, чётко формулируя, (После напарника и лейтенанта третий рассказ – буквально отлетал от зубов!) рассказал, что увидел, что подумал, чего страстно захотел, и что сделал.

Доктор не перебивал, оглаживая подбородок, и глядя поверх чуть приспущенных на нос очков (Да, годы брали своё, и Мангеймеру пришлось для чтения обзавестись этим старинным приспособлением, «не царапавшим», как он объяснял окружающим, «радужку».) то на Билла, то на его питомца. Когда Билл «иссяк», спросил:

– Значит, «очень понравился»? И вы, сержант, его просто – пригласили?

– Ну да. Так и было. Он… очень красивый! Хороший. И умный. – как бы подтверждая это, странный питомец засунул изогнутый клюв прямо Биллу в ухо, и тот снова разулыбался, – Ну, видите?!

– Вижу. Никогда бы не поверил, если б не видел. Идёмте-ка.

Исследования нового питомца на всех возможных приборах и сканнерах ничего не дало. Вернее – дало чертовски мало, потому что как выразился Мангеймер, «Отрицательный результат – тоже результат. Но – не в нашем случае!»

– Так что, доктор? Он… э-э… Нематериален?

– Именно так. Абсолютно. Конкретно. Безусловно – нематериален.

Но то, что он каким-то образом проецируется на молекулах воздуха внутри корабля – сомнений нет. То есть – в вакууме его наверняка не видно. Но вот как, и что проецирует это изображение… Я до сих пор в недоумении: каким это образом мы все видели и видим этих созданий. (А видели, оказывается, почти все! Но, естественно, все и побоялись заикнуться хоть кому-нибудь об этом. Чтоб, стало быть, не списали. По болезни. С психическими расстройствами в космосе делать нечего! Прецеденты известны.) И ещё более интересный вопрос: как вы, сержант, с ним общаетесь, если оно не слышит вашей – Да и ничьей! – речи?

– Ну… Насчёт слуха, наверное, ваша правда, доктор, сэр. Он вряд ли слышит, если бесплотен. Но он… Понимает меня! Точно вам говорю: понимает! Мысли мои читает, что ли… Но вот – понимает! И даже чует, что он мне… Очень понравился! И он… Словно передаёт и мне – часть своей приязни. Я ему тоже… Понравился! А он… Правда, красивый?

– Да красивый, красивый… Настоящий «лапочка», как сказала доктор Забитцер. И то, что вы ему тоже, несомненно, нравитесь, понятно и ежу.

Но проблема не в этом. Проблема в том, что вы – всё ещё сержант морской пехоты. То есть – кадровый военный. И согласно чертового Устава, не имеете права на… Домашних питомцев. Даже вот таких – нематериальных. Потому что: во-первых – отвлекающий фактор. А во-вторых – вы с ним вносите «ненужную суету и нездоровый интерес среди персонала», как сказал бы наш любимый крючкотвор от бюрократии – полковник Саймон.

– Господин доктор, сэр… А не могли бы вы попробовать… Уговорить полковника Саймона – сделать в данном случае исключение? Отступить от пунктов Устава? Ведь ребятам… Да и штатским – наверняка будет чертовски приятно посмотреть на него?

– Хе-хе… Будет-то – точно будет.

А вот отступить от параграфов Устава… Хм. Попробовать уговорить, конечно, можно. Этот паршивец и правда – симпатичный. И если, скажем, держать его где-то в… Ну, например, общественном, общедоступном месте, типа комнаты рекреации – то есть, Оранжерее, где все смогут смотреть на этого «лапочку», и заряжаться, так сказать, любовью к природе, и всему живому и прекрасному…

И где он не будет «отвлекающим фактором», когда вы будете на Заданиях…

Чёрт возьми, сержант. Ваша мысль мне понравилась.

Почему бы и не попробовать?

– Нет, разумеется! Ничего это существо не откусило! – Билл поспешил убрать сахар обратно в нагрудный карман, – Оно – бесплотно. Да вы и сами видите, полковник! Кусочек же – остался точно таким же, как до «кусания»! – док Мангеймер уже начал тихо сатанеть, но внешне старался этого не показывать – знал, что так будет только хуже.

Полковник же Саймон сопел, сердито хмурился и поджимал губы. Но высказался категорично:

– Нет! Пусть нам и не грозит «заражение» его микробами-вирусами-бациллами, и он, как вы говорите, может поспособствовать «поднятию боевого духа и настроения контингента», я на себя такую ответственность взять не могу!

Пусть решает генерал!

Генерал Лусек не торопился озвучить своё решение. Снова спросил:

– Так, говорите, доктор, абсолютно нематериален?

– Абсолютно. – доктор Мангеймер, которого только что с большим знанием дела «доставал» полковник Саймон, и который сейчас в двадцатый раз вынужденный повторять свои аргументы, старался сдержаться, и не вспылить.

Не-ет, это – не Шемпп, который обычно ситуацию чётко «просекал», и верно «оценивал боевую обстановку» за доли секунды. Тут надо – разжёвывать, и методично вдалбливать! В тупое и твёрдое, заспиртованное в параграфы Уставов и Методических Руководств, солдафонское мировоззрение!

Генерал встал из-за стола. Не торопясь обошёл вокруг сержанта Хинца, так и стоявшего посередине кабинета.

Сержант, как и его питомец, тихо, и, словно выпрямив тельце по стойке «смирно», сидящий у того на плече, только поворачивали головы: Билл – как положено по команде «Равнение направо! Равнение налево!», птица, косясь на кучу блестящих регалий на груди генеральского мундира – с явным подозрением.

Генерал, не найдя в осматриваемых ничего принципиально нового, буркнул:

– Ваша правда, доктор. Симпатичный. Процессу релаксации и отдыха, да и – развлечения личного состава, явно поспособствует. Вот только…

Как вы, док, предлагаете этот «неизвестный науке, и неисследуемый никакими приборами» вид, назвать?

– Предлагаю их вид назвать – «Разбиватели». – заулыбавшийся доктор позволил себе чуть расслабиться. Потому что, похоже, плотина предубеждённости и приверженности букве Регламентов, сломлена!

– Это почему? Они же вроде… Никак «Рональду Рейгану», да и вообще – никому, не навредили? В-смысле, ничего не поломали и не разбили в буквальном смысле?

– Верно, в буквальном – не разбили. Зато вот в фигуральном!..

Моё представление о способах существования организмов, или существ во Вселенной – точно разбили! Про любимых лаборантов и помощников – и не говорю…

– Хм-м… Если честно – моё здравомыслие – тоже. – генерал позволил себе постучать пальцем по вспотевшему лбу, – Однако, раз вы абсолютно убеждены, что это… существо… Добровольно осталось с сержантом, и даже слушается его, у меня нет оснований вам не верить. Как и самому сержанту. – Билл поторопился отрапортовать:

– Так точно, господин генерал, сэр! Он сам. Остался. И слышит, и слушается.

– И питается, вы говорите…

– Да, сэр. – Мангеймер криво усмехнулся, – Мы до сих пор точно не можем этого утверждать, но… Раз он до сих пор с нами, остаётся предположить, что тех… э-э… эманаций радости и приязни, что излучает мозг сержанта – его питомцу достаточно. Чтоб оставаться с ним. И этим – и питаться.

– Н-да. – генерал, неторопливо ходивший взад-вперёд, заложив руки за спину, по дорожке у стола для совещаний, снова остановился перед лицом Билла. – Сержант. Вы с момента начала… э-э… Общения… Ощущаете… Дискомфорт?

– Никак нет, сэр! Скорее… Наоборот: подъём и радость. Ну, что Рон – со мной!

– Понятно. Что ж. – генерал окончательно разрушил стереотип мышления доктора, считавшим его безропотным рабом Великих Бумажек. – Не вижу препятствий к тому, чтоб оставить это бесполое и бестелесное существо… Призрак… На корабле. Но!

Вы, сержант, и… э-э… Ты, маленькая симпатичная птица, – теперь генерал стоял перед плечом, на котором сидел разбиватель, и обращался уже непосредственно к нему, – должны учитывать вот что.

Старший сержант Хинц – солдат. Боец. То есть, он выполняет боевые задачи – как самостоятельно, так и в составе своего подразделения! И ты… э-э… Рон, должен понимать, что, если ты будешь жить с ним, в его каюте, или сидеть у него на плече во время заданий, это может плохо кончится! Для сержанта – в первую очередь!

Скажем, на задании он отвлечётся на долю секунды, подумав, как ты там, один в каюте… Или, если ты на плече – захочет убедиться, что с тобой, Рон, всё в порядке, и повернётся, взглянув не туда, куда должен во время боя, а на тебя. И его тогда могут убить!..

Вот если бы ты согласился, скажем, оставаться на Авианосце, в, например, Оранжерее – там полно настоящих растений и цветов! – в те моменты, когда сержант будет работать, – то – да! В этом случае я бы не возражал, чтоб ты, Рон, оставался с нами.

На Авианосце.

Да и смотреть на тебя ребятам во время отдыха от вахты было бы приятней именно там. В оранжерее. Потому что толпиться в коридоре, и каютке сержанта… Он тогда и отдохнуть-то не сможет. Нет, это – не дело. А вот если в Оранжерее – это позволит избежать ненужных проблем и хлопот.

Ну как, согласен ты остаться с нами на этих условиях?

Умный глаз, обращённый прямо на генерала, моргнул. Раз, другой.

Затем птица кивнула.

Доктор Мангеймер – вот уж чего раньше от него никто не слышал! – явственно буркнул себе под нос: «Твою мать!..»

Билл почувствовал, как сердце сжимает тёплая и мягкая волна: Рон согласился!

– Сэр!.. Вы позволите? Я… Ну, я уже говорил: я его чувствую! Он – согласен!

– Надо же… – генерал устало покачал седой головой с положенной короткой стрижкой, – Честно говоря, не ждал. Но, раз уж обещал – надо выполнять.

Сержант! Поселите и разместите… э-э… Рона в Оранжерее. Со всеми возможными удобствами. Кормёжка и… всё остальное – на ваше усмотрение.

Рон! Добро пожаловать на борт Авианосца «Рональд Рейган»! Как его командир, я официально разрешаю вам, маленький разбиватель, остаться на борту. И принимаю на довольствие, и зачисляю на службу во Флоте Содружества!

Показалось ли Биллу, или «маленький разбиватель» двигал клювом синхронно с его губами, сказавшими:

– Служу Содружеству!