Покос

Просыпаюсь без будильника, ровно в четыре. Организм сам знает – за окном ещё синь густая, только-только начинает седеть на востоке. С кухни тянет холодком, половица привычно скрипнула под босой ногой. Натягиваю старые штаны, сапоги, накидываю рубаху – та ещё хранит вчерашнее солнце, пахнет пылью и полынью. Хлеб со стола – в тряпицу и в карман. Литовка прислонена в сенях, брусок в другой карман. Выхожу на крыльцо, и на мгновение замираю – такая тишина, будто вся деревня под толщей воды спит. Даже собака нигде не брехнёт. Трава от росы белая, кажется, седая, и каждый мой шаг к калитке оставляет за собой тёмный, глубокий след. Петухи ещё не орали – рано им. Только где-то на краю села, у пруда, лягушка квакнула спросонья и смолкла.

Иду через деревню пешком, литовку на плече несу, как солдат ружьё. Вокруг дремлют избы с закрытыми ставнями. Под ногами пыль мягкая, пухлая, ещё влажная от ночной сырости. У колодца с журавлём задержался на секунду, посмотрел, как ведро мокрое блестит в молодом свете, – и дальше. За околицей дорога спускается в луга, и тут меня встречает туман. Густой, плотный, молоко по пояс, и холодный. Бредёшь в нём, и кажется, что плывёшь над землёй, а не идёшь. Где-то рядом, в низинке, речка дышит – слышно, как вода журчит, как в камышах утка шебуршится, но не видно ничего, только белая пелена. Хорошо. Так иду минут двадцать, не меньше, и за это время ни одной мысли в голове. Только запах тумана, сырой травы и свободы. Литовка на плече чуть позванивает от шагов, будто подпевает, красавица.

У старой ивы, что склонилась над излучиной, сворачиваю с дороги. Здесь моя делянка – узкая полоска у самого берега, где трава напитана сладостью речной водицы. Туман чуть поредел, уже видно гладь воды и осоку. Скидываю рубаху на ивовый сук, остаюсь в майке, хоть и прохладно. Роса тяжёлая, гнёт стебли к земле – тимофеевка, клевер, овсяница, и ромашка дикая белеет тут и там. Поплевал на ладони, достал брусок – вжик-вжик по жалу, чтобы звенела. Перекрестился на восток, где уже зарозовело, и пошёл.

Первый прокос как молитва. Коса поёт: дзинь-дзинь, и трава ложится рядком, валок за валком, ровно девичья коса. Запах такой сладкий, что голова кружится: мёд, мята, сырая земля. Работаешь в ритм, не спешишь, а только поясница ходит, руки чугунные, но тяжесть эта приятная. Шаг – взмах, шаг – взмах, и за спиной остаётся чистое поле, а впереди – стена травы в росе, манящая, шуршащая. Мысли уходят, остаётся только движение и дыхание. В эти минуты понимаешь: вот оно, счастье – когда один на один с землёй, и нет между вами ничего лишнего.

А солнце меж тем выкатилось из-за дальних бугров и сразу взялось за работу. Туман сожрало вмиг – только над речкой ещё клубится тонкими прядями, да и те уползают. Зажгло плечи, спину. Пот по вискам щиплет глаза, майка насквозь мокрая, хоть выжимай. Но я кошу, только изредка останавливаюсь, чтобы брусок по лезвию пустить, да пот с лица утереть. Подставляю спину солнцу и чувствую, как оно наливает тело жаром, будто у русской печки стоишь. Стрекозы над водой трещат, окуни бьют хвостами, и каждая травинка под косой вздыхает коротко и сладко.

Часам к восьми, гляжу, скосил уже добрый кусок. Трава на прокосах начинает подсыхать, пар от неё поднимается. А мне пора и честь знать – коровы дома ждут, сенца молодого просят. Силы ещё есть, но во рту пересохло, язык шершавый. Бросаю косу в валок, иду к речке. Спускаюсь с бережка, сапоги скидываю – вода студёная, аж ноги ломит с непривычки. Захожу по колено, нагибаюсь, крещусь мысленно и черпаю ладонями. Пью. Вода сладкая, мягкая, с запахом травы и неба, и чуть отдаёт родниковой глиной. Никакой чай не сравнится. Умываю лицо, шею, грудь. Будто заново родился. Сажусь тут же на травку, вынимаю хлеб. Краюха чёрствая, домашняя, с тмином. Отламываю, крошу в воду – пусть краснопёрка угощается, всё ж соседи. Сам ем неторопливо, смотрю, как ласточки низко над водой носятся, как ветерок рябь гонит. Хорошо. Мыслей никаких, только покой.

Отдохнул, поднимаюсь. Теперь надо с собой немного свежей травы домой прихватить, порадовать бурёнок, чтобы не ждали до вечера. Выбираю прокос, где трава позвончее и клевера побольше. Руками набираю охапку – мягкую, росистую, ещё совсем свежую, не успевшую подвянуть. Набиваю поплотнее в мешок. Рубаху с ивы снимаю, на левое плечо закидываю, а на правое мешок со свежим сеном кладу. Литовку в левую руку – и домой.

Идти обратно труднее. Солнце уже высоко и жарит нещадно, пыль на дороге прогрелась, сквозь сапоги чувствую тепло земли. Аромат сена обволакивает нос своим запахом, но и мешок постепенно тяжестью в руках отдаётся. Иду не спеша, берегу дыхание. По дороге мимо ржаного поля – колосья клонятся, перепела кричат в меже. Останавливаюсь на минутку в тени старой липы у околицы, перекладываю ношу на другое плечо. Пот течёт, но на душе радостно: сейчас приду, девчонок моих угощу. Иду дальше, и уже вижу свою крышу, и дымок над трубой – значит, супруга печку затопила, наготавливает, родная.

У ворот меня уже встречают. Зорька, Пеструха и Бурёнка заслышали мои шаги, замычали басовито, тревожно. Зорька головой мотает, Пеструха забор трепать пытается, Бурёнка смотрит укоризненно: мол, где же ты, хозяин, бродишь, а мы тут с голоду. Я им через забор шёпотом (до сих пор не хочется тишину душевную спугнуть):

– Сейчас, сейчас, красавицы, потерпите. Гляньте, чего принёс-то! Прямо с покоса, ещё роса на листьях.

Отворяю калитку, прохожу в хлев. Там прохладно, пахнет навозом и молоком. Коровы тычутся мордами в мою ношу, чуть не сбивают с ног. Раскладываю траву по яслям – каждой поровну. Они жуют с хрустом, слюнка течёт, глаза блаженно закрываются. Я рядом встаю, Пеструху за ухом чешу – она жмурится и тихонько мычит, а в вымени уже молоко прибывает, чувствую по тому, как бок подставляет.

– Ешьте, матушки, нагуливайте молочка послаще. Это вам аванс, а вечером я ещё привезу, наедитесь от пуза. Там, у излучины, травы – сила. Бурёнка, ты что морду воротишь? Давай, вот тебе отдельно ромашковый пучок. Любишь ведь.

Они слушают, жуют, Зорька мне в тёплую ладонь носом тычется – мол, спасибо, хозяин. Я глажу её по широкому лбу и чувствую, как отпускает напряжение трудового утра. Присел тут же на корточки, поговорил с ними ещё немного – о погоде, о том, что трава нынче добрая, о том, что скоро сенокос в самом разгаре, и уж тогда на зиму накосим стога. Они слушают, ушами прядают, и кажется, что всё понимают.

Выхожу из хлева во двор. Жара уже звенящая, полдень близко. Иду к рукомойнику, смываю с рук пыльцу, соль трудовую, ополаскиваю лицо. Потом пора и откушать. За столом хорошо – щи из печи, хлеб ржаной, квас холодный. И такое довольство в теле, будто внутри солнце светит.

День пережидаю в тенёчке, на сеновале. Лежу на прошлогоднем сене, слушаю, как мухи жужжат, как куры во дворе кудахчут, как коровы в хлеву вздыхают и жвачку жуют. Дремлю чутко, с открытым окошком, чтобы ветерок залетал. Так часы до вечера и катятся.

Ближе к шести, когда солнце уже не палит, а греет ласково, и тени от забора стали длинными, я поднимаюсь. Пора за главной добычей. Обуваюсь, беру вилы, захожу в сарай. Там мой «Муравей» – старенький, ещё отцовский, трёхколёсный дружок. Цвета выгоревшей полыни, кузов деревянный, сколоченный, с надставленными бортами. Сиденье протёртое, но родное. Ключ в замке. Нажимаю подсос, кик-стартер под ногой – раз, другой… «Муравей» чихает сизым дымком и оживает, затарахтел ровно, уверенно. Дрожь по рулю приятная – значит, в настроении. Даю ему минутку прогреться, а сам в кузов кладу вилы, верёвку, бутылку с холодным компотом из клубники, яблок и вишни. Ворота отворяю, выезжаю со двора.

Едем не спеша. Дорога уже остывает, пыль мягкая, как мука. В поле золотисто-розово от созревающего заката. Ласточки низко над дорогой носятся, комары да мухи начинают свой незлобивый звон. Хорошо ехать: ветерок обдувает лицо, в кузове пусто, но это не надолго. Сейчас погружу сено, какое оно стало за день на солнце – сухое, шуршащее, ещё духмянее, чем утром.

У излучины останавливаюсь. Спускаюсь к речке, оглядываю свои прокосы. Трава подсохла ровно, но не до конца, сок в листе ещё сохранился. Завожу «Муравей» поближе, ставлю так, чтобы удобно было грузить. Беру вилы и начинаю. Сено лёгкое, поддеваю навильник за навильником, укладываю в кузов, прижимаю, чтобы плотнее легло. Оно шуршит, пересыпается, дышит. Руки работают, а сам нет-нет да и засмотрюсь на речку – как солнце садится за ивы, как вода из золотой делается серебряной. Увязал воз верёвкой крест-накрест, подёргал – держится надёжно. Всё, теперь можно домой.

Еду обратно уже в сумерках. Фара выхватывает из темноты кусты, дорогу, камни. В кузове гора сена, «Муравей» тарахтит бодро, но чувствуется, что груз солидный – моторчик на подъёмах чуть напрягается. Я ему шепчу: «Давай, дедушка, тяни, не впервой». И он тянет. Запах от сена плывёт за мной шлейфом – вся деревня, поди, чует, что Сергеич с покоса вернулся. Мимо пасеки Егорыча проезжаю, там уж тихо, пчёлы спят. У колодца никого. Только мой двор впереди, и свет в окошке жёлтый, уютный.

Во двор заезжаю, глушу мотор. Тишина наваливается, но уже не утренняя, а вечерняя – с цикадами, с дальним лаем собак, с мычанием из хлева. Коровы снова заволновались, учуяли сено. Я им ласково: «Тише, тише, сейчас всё раздам». Развязываю верёвку, вилами скидываю сено прямо в хлев, в ясли, на пол – столько, чтобы хватило на ужин и на завтра, а остальное раскидываю досыхать у сеновала. Охапка за охапкой, и вот уже душистый груз укладывается тонкими слоями. Работа идёт споро, но без надрыва – вечерняя прохлада даёт силы.

Покуда всё перегружал, коровы уминали сено вовсю, хруст стоял на весь хлев. Я опять с ними говорю:

– Ну что, девоньки, поняли теперь, что хозяин вас не забыл? Утром аванс, вечером основное. Будете молочко давать густое, сладкое. Давайте, кушайте, радость моя.

Пеструха поднимает морду от яслей, сено изо рта торчит, смотрит на меня влажными глазами, благодарит. Я обхожу всех, каждую глажу, с каждой перекидываюсь словечком. И такое тепло на душе, будто и не было дневной усталости. Вышел из хлева, умылся под рукомойником, сел на табурет под яблоневыми ветвями.

Небо уже тёмное, звёзды высыпали, как соль на столе. Ласточки спят, только летучие мыши шныряют. Из хлева доносится сытое дыхание коров, мерное пережёвывание. И ничего-то мне больше не надо. Есть руки, есть земля, есть скотина, и есть этот старый, верный «Муравей», что деда ещё возил. Вот и весь капитал. Вот и всё счастье. И завтра, Бог даст, опять проснусь в четыре, и опять пойду пешком по росе, с косой на плече. И это – лучшее, что для меня можно придумать.