Белые знахарки Найлии
Хижина Карины стояла на отшибе деревни, почти у самой кромки леса. Чтобы добраться до неё, нужно было обогнуть Лысый холм, миновать неглубокий овраг, спускавшийся к реке, — и тогда за невысокой изгородью, защищавшей огород ведуньи от деревенских овоцев, открывался её дом. Карина не была старой, в отличие от прежней знахарки, и Мари звала её просто по имени, как подругу. Впрочем, за всю жизнь Мари помнила только ещё одну лекарку — та однажды приезжала к ним в деревню на старой одноместной камневозке, запряжённой одноглазым конелоном. Та ведунья выглядела по-настоящему страшно.
К Карине Мари ходила почти каждый день, невзирая на ворчание матери. Днём старый Дорен учил её и других ребятишек чтению, счёту, истории Найлии и Сораты, а вечером, когда отец возвращался из леса, Мари убегала в хижину к ведунье.
Карина рассказывала девушке, какие травы от какой хвори помогают, как правильно готовить из них лекарства. Ведунья постоянно что-то варила в небольших котлах, подвешенных в очаге, подкладывала туда сушёные листья, стебли, корни. Мари она заставляла растирать в ступке обожжённые в углях кости овоцев и рога конелонов, а потом добавляла к ним своё варево. В итоге получался порошок, который Карина иногда скатывала в маленькие шарики. Шарики и порошки хранились на полках, занимавших всю стену справа и слева от камина. Мари подолгу разглядывала эти склянки, разбирала по слогам названия и пыталась угадать, из каких трав они сделаны.
После того как Дорен обучил их в школе более-менее уверенному чтению, Карина начала давать Мари книги. Сначала те, где снова рассказывалось о травах — как использовать их сырыми, сушёными, как делать порошки. А потом появились книги с картинками, изображавшими разрезанных животных и даже людей. Мари с интересом изучала их, а Карина поясняла, чем болеет тот или иной орган и как его лечить.
Наблюдая, как ведунья помогает жителям Обручёвки и окрестных деревень, Мари несколько раз спрашивала её: зачем готовить столько зелий, если больных она лечит в основном заговорами, отварами да колдовством? Карина сначала отделывалась отговорками, мол, снадобья в банках слишком сильны, а чаще всего достаточно отваров и ведовства. Но однажды, после того как отпустила беременную женщину с жалобами на тошноту, она усадила Мари рядом с собой и сказала: сначала Мари должна выучиться у старого Дорена, а потом, когда ей исполнится восемнадцать, если ей будет по-прежнему интересно, она расскажет всё, и Мари сможет сама выбрать, чему учиться дальше.
Этот разговор девушка запомнила. До восемнадцатилетия оставалось два года. После совершеннолетия многие дети оставались работать вместе с родителями здесь, в деревне, и лишь те, чьи родители были достаточно богаты, чтобы собрать нужное количество гирнов, уезжали в столицу Норкен. Мари понимала, что Карина готовит из неё ведунью, и надеялась вскоре стать настоящей ученицей, официальной подмастерьей. Лишь бы родители не были против. Девушке было интересно узнавать, как помогать людям, но то, что описывалось в книгах, которые давала ей Карина, сильно расходилось с тем, что сама ведунья делала на деле.
Жители деревни обращались к ней редко — только когда становилось совсем невмоготу. Чаще всего молодые девушки приходили за снадобьем, чтобы не забрюхатеть, да старухи жаловались на ломоту в ногах и головокружение. Мужчины, если и заглядывали, то лишь когда жёны заставляли их попросить у ведуньи что-нибудь от затяжного кашля или насморка.
Эти редкие пациенты приходили к Карине ближе к вечеру, когда заканчивалась работа на лесопилке и в бондарных мастерских. Карина не позволяла Мари присутствовать при осмотре и приказывала прятаться в задней комнате. Но девушка всё равно подглядывала из-за занавески и подозревала, что ведунья об этом прекрасно знала.
***
Зимой, когда занятий в школе не было и Мари проводила у Карины ещё больше времени, к ним пришёл Нидо Валес. Он практически втащил в хижину свою жену Анию на закорках. Ания была дородной женщиной, и щуплый Нидо, работавший на лесопилке, стоял весь красный от напряжения. Он объяснил, что у Ании снова разболелась спина — да так, что ни ходить, ни сидеть она не могла.
Карина велела раздеть больную донага и положить на стол лицом вниз. Нидо, смущаясь, будто впервые видел жену без одежды, раздел её и помог лечь. Ания стонала от каждого движения, едва терпя боль.
— А теперь отойди, — сказала ведунья её мужу.
Она зажгла разноцветные свечи, расставленные по всей комнате, и погасила яркие масляные светильники. Хижина наполнилась густыми травяными ароматами, от которых свербило в носу, и Нидо громко чихнул.
Карина взяла с полки глиняный горшок и зачерпнула вязкую, жирную массу. К запаху свечей добавился терпкий дух конелонового сала. Ведунья принялась размазывать жир по спине Ании, бормоча что-то себе под нос. В ладонях Карины затеплилось слабое свечение. Она глубоко вдохнула, и на выдохе из её рта потянулся густой дым — он обволок тело больной, закрутился вихрями, сосредоточился вдоль позвоночника, образуя цепочку сгустков, похожих на бабочек. Вдруг в центре одного из вихрей разгорелся красный огонёк. Он становился всё ярче, пульсируя в такт заговору, который шептала Карина, низко склонившись над Анией.
Наконец ведунья положила ладони поверх света, сочившегося из спины, и резко воздела их вверх. Красный огненный столб, окутанный дымом, устремился к потолку и, достигнув его, быстро растаял.
Ания заворочалась, попыталась повернуться. Пока Карина снова зажигала светильники и гасила свечи, женщина села на краю стола, прикрывшись от мужа руками.
— Не болит! — воскликнула она. — Боги, совсем не болит! Как рукой сняло!
Не обращая на неё внимания, Карина взяла с полки небольшую пузатую банку и протянула её Нидо.
— Каждый вечер раздеваетесь, ты садишься у неё в ногах и втираешь это туда, где был огонь. Видел?
— Да, — робко ответил Нидо.
— Вот туда и мажь. А здесь написана молитва — втираешь и приговариваешь. Понятно?
— Да, — повторил муж Ании.
***
Наступила весна, и Мари отпраздновала семнадцатый день рождения. Как обычно, после школы она добежала до хижины, радостно распахнула дверь и увидела, что к Карине пришёл Лотто — сын лесоруба. Оба они работали с её отцом, и девушка часто встречала их на семейных праздниках, где её отец всегда был почётным гостем. Увидев Мари, Лотто, который только что что-то говорил ведунье, резко замолчал и испуганно заозирался. Карина же почему-то недовольно посмотрела на Мари и сказала, что сегодня ей лучше уйти.
Это был первый раз, когда ведунья буквально выгнала Мари, не позволив остаться. Но любопытство взяло верх над обидой. Сначала девушка хотела зайти через заднюю дверь, но та оказалась запертой. Тогда Мари прикатила к одному из окон старую бочку, стоявшую во дворе, и прижалась носом к стеклу, стараясь разглядеть, что происходит внутри. Она увидела ведунью, стоявшую к ней спиной. Они о чём-то разговаривали с Лотто и почему-то держались за руки. Лотто выглядел смущённым. Вдруг серый балахон ведуньи начал сползать с плеч и упал на пол. Карина стояла перед ним обнажённая. Ладонь Мари случайно скользнула по стеклу, издав противный скрип. Лотто поднял глаза и с ужасом посмотрел на девочку. Тут же к ней повернулась и ведунья. Глаза её горели. Она махнула рукой — и непроглядная тьма стала заполнять хижину изнутри, хотя снаружи стоял ясный день. Последнее, что успела разглядеть Мари, — холодный голубой свет, исходивший из глаз Карины.
***
Динк жил в соседней деревне. Он занимался постройкой и починкой лодок и небольших парусных ботов. В хижину Карины он вошёл тяжёлой походкой, будто нёс на себе камень. Ведунья, как обычно, выгнала Мари в заднюю комнату и велела Динку рассказывать. Тот, почему-то шёпотом и постоянно показывая руками, принялся сбивчиво говорить. Мари не удалось расслышать, на что он жаловался. Наконец Карина велела ему раздеться и стала ощупывать его живот. Мужчина то и дело охал и твердил про какой-то камень.
Осмотрев Динка, Карина сказала ему одеваться и пошла к полкам за нужным снадобьем. Но лодочник не унимался и всё о чём-то просил ведунью. Мари расслышала, что он просил вынуть из него тот самый камень.
Посмотрев на него с укоризной, Карина сдалась. Она снова приказала ему раздеться и лечь. Динк, казалось, даже с радостью скинул одежду и, кряхтя, забрался на большой стол посередине хижины. Карина тем временем зажгла несколько ароматических свечей, затем подошла к Динку и дала ему выпить из небольшой бутылочки. Лодочник выпил и кисло поморщился.
Ведунья встала рядом с ним и принялась мять руками его живот. Мари показалось, что она пытается пропихнуть свой кулак внутрь тела. Из-под пальцев заструились тонкие струйки крови. Карина надавила сильнее и стала делать движения, будто искала что-то там, внутри. Крови становилось всё больше. Мари с удивлением смотрела на это. Она знала, что иногда Карина использует нож, чтобы разрезать плоть и вылечить то, что скрыто внутри. Но чтобы проникнуть в живот голыми руками — наверное, это и было настоящее ведовство.
Под её ладонями показался свет, и ведунья резким движением вырвала из живота Динка небольшой светящийся камешек. Карина подула на него — камешек заискрился и быстро превратился в дым. Ведунья вдохнула его ртом и тут же выдохнула обратно на окровавленный бок лодочника. Затем провела ладонью над потёками крови — и кровь исчезла, будто её и не было. Живот Динка остался чистым, целым и невредимым.
Пока мужчина одевался, Карина дала ему с собой ещё один маленький бутылёк, строго приказав выпить его завтра утром.
***
В день последнего занятия в школе Мари пришла к Карине грустная. Старый Дорен объявил, что они были его последними учениками, а дальше учить детей будет его помощница Санра. Девушке было жаль: ей казалось, что какая-то часть жизни безвозвратно ушла. В тот вечер она долго беседовала с ведуньей и уже собралась домой — выслушивать привычные материнские нотации, — как в дверь хижины постучались. Карина открыла. На пороге стоял Гнас-бондарь, а на руках у него, в беспамятстве, с посиневшей и распухшей ногой, лежала его старшая дочь Энна.
Ведунья сразу посерьёзнела. Мари никогда не видела её такой. Карина смахнула со стола стоявшую посуду, не обращая внимания на брызнувшие осколки глиняных плошек, и велела Мари принести из дальней комнаты белую простыню и бутыль дубора. Гнас положил дочь на покрытый стол и сказал, что неделю назад Энна напоролась на гвоздь в его мастерской. Ранка вроде затянулась, но потом нога стала опухать. Ведунья выгнала его из хижины и наказала не возвращаться, пока она сама не позовёт, что бы ни случилось. Заодно попросила его зайти к родителям Мари и предупредить, что их дочь задержится.
Сама она приказала Мари раздеть Энну, затем обтереть её всю дубором — и так же вымыть свои руки. Пока Мари растирала девушку, та застонала. Она была вся горячая, и крепкий дубор быстро испарялся с её бледной кожи. Закончив, Мари отошла в сторону. Карина стояла с руками, влажными от дубора. Лицо её было закрыто платком, таким же белым, как и платье, в которое она переоделась.
— Если хочешь, — сказала она, — оставайся и помогай. Но будет неприятно. Я не обижусь, если ты уйдёшь. Рано тебе ещё видеть такое.
Мари осталась. Карина попросила её взять нож из специального ящичка, прокалить его на огне и тоже облить дубором. Когда девочка сделала это и отдала нож, ведунья отослала её за водой и чистыми тряпками. Вернувшись, Мари увидела, что Карина сделала на ноге несчастной глубокий разрез возле ступни. Плоть расступилась, и из глубокой раны затекла склизкая желтоватая жижа с прожилками тёмной крови. По хижине разлился приторно-сладковатый запах гнилого мяса.
— Как ты? — поинтересовалась Карина у Мари. — Не тошнит?
— Нет, — помотала девушка головой.
— Хорошо. Тогда лей, — приказала она, кивнув на рану. — Только медленно.
Мари стала медленно лить воду из кувшина. Вода вымывала гной и сгустки крови, обнажая белые омертвевшие волокна плоти. Девочка уже видела в книге ведуньи рисунки костей, мышц, сосудов и кожи. Теперь она с интересом разглядывала это на живом теле.
Промыв рану, Карина обильно присыпала её одним из своих порошков, вложила в разрез полоску плотной ткани и замотала всё длинной белой лентой. Энна очнулась, но была слаба. Ведунья дала ей несколько шариков, которые, как знала Мари, снимали боль, а также порошок, который девушка сама готовила по инструкции ведуньи — высушивала и растирала в ступке белую плесень.
— Иди домой, — сказала Карина Мари. — Когда встретишь её отца, скажи, чтобы забирал.
Гнаса Мари застала в их доме. Он сидел с её матерью за пустым столом, и оба с сердитыми лицами о чём-то разговаривали. Когда Мари вошла, они, как по команде, замолчали.
— Карина сказала, что всё хорошо. Можете забирать дочь, — сообщила девушка и поспешила к себе в комнату, избегая неприятного разговора.
***
На следующий день разговор всё же состоялся. Отец уже ушёл на работу в лес, и мать вымещала свой страх за дочь на ней же и на ведунье. Мари знала, что оправдываться бесполезно, поэтому молча стояла и выслушивала оскорбления в адрес Карины и себя самой.
Когда-то Мари узнала, что до замужества её мать мечтала стать актрисой. Летом через крупные деревни, такие как их Обручёвка, проезжали бродячие труппы, иногда цирк. Они разбивали шатры на Лысом холме, давали представление, а через несколько дней ехали дальше. Отец рассказывал Мари, что однажды Вия решила сбежать с одним из странствующих театров. Её догнали и не выпускали из дома до самой осени, а потом выдали замуж за Тана, отца Мари.
После обеда мать немного остыла, и Мари удалось улизнуть со двора. Но хижина Карины оказалась заперта. Мари обошла дом — задняя дверь тоже была закрыта. В косяк был воткнут кусочек пергамента. «Уехала на пять дней. Скажи всем, если будут спрашивать. Карина.» Записка была адресована ей, Мари, хоть это и не было написано прямо. В деревне все знали, что дочь Тана постоянно торчит у ведуньи. Кто-то смотрел на это с укоризной, кто-то с жалостью. Некоторые дети дразнили её «ведьминой любовницей». Но были и соседи, которые спрашивали у Мари совета, просили принести что-нибудь от боли. Ходить к Карине многие по-прежнему стеснялись или считали слабостью, а Мари была вроде как своя.
Пять дней девушка изнывала от скуки. Без школы и без Карины делать оказалось совершенно нечего. Зато мать была довольна. Но Мари всё равно, переделав домашние дела, бежала на Лысый холм и смотрела на уходящую вдаль дорогу — не покажется ли на ней камневозка Карины, запряжённая двумя белоснежными конелонами. И в итоге всё равно пропустила.
На пятый день, проголодавшись, Мари вернулась домой обедать и увидела напротив их дома тех самых конелонов. Девушка радостно вбежала в горницу и замерла. Посреди комнаты стояла Карина — вся в белом. Напротив неё, нахмурившись, застыл отец. Мать сидела на сундуке, прижав ладонь ко рту; в её глазах застыл испуг.
Мари, увидев родителей такими, тоже испугалась и робко подошла к отцу. Карина смотрела на него, гордо подняв голову. В руках она держала жезл из белёного конелонового рога с обвивающими его бронзовыми ветвями — знак белых знахарок Найлии. Когда та спасла ногу Энны, дочери бондаря, Мари уже заподозрила, что Карина не простая ведунья. Теперь правда открылась.
— Карина? — выдохнула девушка, с удивлением глядя на ту, кого считала своей наставницей.
— Не говори с ней! — вместо знахарки ответила мать. — Десять лет она обманывала всех! А теперь хочет забрать тебя в своё поганое логово!
— Вия, — остановил её отец. — Мари, ты знала, что она — знахарка? — обратился он к дочери.
— Нет, — ответила девушка.
— Она сказала, что у тебя способности к ведовству, то есть к знахарству, и хочет, чтобы ты продолжила обучение на Девичьем острове.
— Я? — Мари не знала, что сказать, и переводила взгляд с сурового лица отца на испуганное, почти безумное лицо матери.
— Мари, — заговорила наконец Карина, — ты хочешь заниматься тем же, чем и я? Лечить людей. По-настоящему?
— Да, — неожиданно уверенно для самой себя ответила девушка.
— Мари — нет! — воскликнула мать.
— Вия, Тан, — сказала Карина, — я не могу насильно забрать вашу дочь…
— И не заберёшь! — перебила её мать Мари. — И никакой королевский указ меня не остановит!
— Я не могу насильно забрать вашу дочь, — повторила Карина, — но если она сама захочет — она вправе решать. Что бы ни говорили про нас, мы лишь помогаем людям, лечим их и ищем тех, кто тоже сможет выучиться на знахарок. Ваша дочь очень одарённая. Я, как могла, старалась не навязывать ей своё знание, своё умение, но она сама к ним тянулась. Я не в силах была оградить её от этого совсем. Если вы решите — я уеду, но ваша дочь останется на всю жизнь несчастной. Вспомни себя, Вия. Да, у тебя хороший муж, умная, хоть и не очень послушная, дочь. Но сознайся сама себе: разве ты не была бы счастливее, если бы сейчас колесила по Найлии в старом театральном вагончике?
В комнате повисла тишина. Мать Мари всхлипнула пару раз, вытерла слёзы ладонью.
— Тан, ты решай. Ты всегда ей потакал, — сказала она.
— Что с ней будет? — спросил отец.
— Я отвезу её на остров. Там сёстры продолжат обучение. Потом её отправят подмастерьем в один из городов Найлии, а когда она получит жезл, то либо вернётся на остров, либо отправится, как я, под видом ведуньи помогать людям. Хотя есть и те, кто нам доверяет и не заставляет прятаться под серыми балахонами.
— Она не вернётся домой?
— Если захочет — вернётся, — ответила Карина. — Но я обязана напомнить вам об указе Совета королевств. Мы не любим к нему прибегать, но вы должны помнить, что вас может ждать, если вы его нарушите.
— Не смей угрожать нам! — снова разозлилась мать, и Мари инстинктивно прижалась к отцу.
— Я не угрожаю, — спокойно ответила Карина.
— Ты уедешь вместе с ней? — спросил отец.
— Обычно это решает деревенский совет, когда мы вынуждены раскрыть себя, — сказала знахарка, — но я подозреваю, что решение будет не в мою пользу. Я уеду. Взамен вам пришлют настоящую ведунью или, если захотите, другую знахарку.
— Знахарку совет, боюсь, не захочет, — вздохнул Тан. — Да и ведунью теперь тоже.
— Да, это частая проблема, — согласилась Карина. — Люди и так не слишком доверяют лекарям, а после такого обмана становится только хуже. Но таково было решение Совета королевств. Я не буду требовать ответа сейчас. Но и долго ждать нет смысла. Завтра утром я покину деревню. Если Мари захочет и вы согласитесь — она поедет со мной.
— Карина… — подалась к ней девушка.
— Нет, Мари, — остановила её знахарка. — Останься с родителями. Встретимся утром. Я надеюсь.
С этими словами Карина развернулась и вышла из дома. Вскоре девушка услышала быстро удаляющийся топот конелоновых копыт.
Мари думала, что сейчас начнётся разговор с родителями, приготовилась просить отпустить её на Девичий остров. Но мать молча встала и ушла на кухню. Отец обнял дочь.
— Я уговорю её, — сказал он тихо. — Иди в свою комнату, выспись, собери вещи.
***
Мари разбудил уличный шум. Она прислушалась — разные голоса что-то кричали про какую-то ведьму. Сквозь занавески в комнату пробивались неровные всполохи света. Мари вскочила и выглянула в окно. По улице мимо их дома шли жители деревни — в сторону Лысого холма. У многих в руках пылали факелы. Перед калиткой стояла мать Мари и о чём-то разговаривала с женщиной, чьего лица Мари не смогла разглядеть. Из дома вышел отец. Он, видимо, пытался уговорить жену вернуться, но та, дёрнув плечами, сбросила его руки и уверенно зашагала вместе с остальными. Отец поспешил за ней. Мари поняла: толпа идёт к Карине.
Девушка, как была — в тонкой ночной рубахе, босая — кинулась из дома. Она догнала отца уже на Лысом холме. Вокруг хижины ведуньи, а теперь белой знахарки, собирались люди.
Белых знахарок Найлии с Девичьего острова никто не любил. Ведуньи же были обычными деревенскими старушками — к ним относились терпимее. Карину в своё время привёз в деревню королевский посыльный — взамен умершей старой Шорли, прежней ведуньи. Королевским чиновникам люди доверяли, и у них не было повода усомниться, что эта молодая женщина — не ведунья. Но теперь, когда правда вскрылась, люди жаждали ответа за обман.
Карина вышла из дома и гордо встала перед толпой. Крики, призывающие её уехать, поутихли. Белый наряд знахарки, казалось, светился в темноте ночи.
— Согласно указу, — начала она, — мы должны были решить всё на совете деревни. Но, похоже, вы своё мнение уже высказали. Я уеду на рассвете.
— Убирайся сейчас! — раздались выкрики. — И не смей похищать наших детей, ведьма!
— Мари уже взрослая, — Карине пришлось повысить голос, чтобы перекрыть нарастающий гул, — и сама вправе решать, что делать. Утром я уеду с ней или без неё — как решат её родители. Никого заставлять, а тем более похищать, я не собиралась.
— Люди! — подал голос отец Мари. — Успокойтесь, мы всё уже решили. Это тяжело, но Мари поедет со знахаркой.
Толпа снова загудела, обсуждая услышанное. Мари, стоявшая рядом с отцом, краем глаза заметила какое-то движение. Кто-то быстро шёл, почти бежал, петляя среди людей. Её мать выбежала на поляну перед хижиной ведуньи. В руке она сжимала факел.
— Мама, нет! — только и успела крикнуть Мари.
Вия Шорт, подбежав к Карине, со всей силы ударила её по лицу горящим факелом. Голова женщины взорвалась снопом искр, знахарка с воем повалилась на землю, схватившись за лицо. Мари уже была рядом. Она оттолкнула мать и опустилась на колени возле Карины, не зная, чем помочь.
— Да! Сжечь ведьмино логово! — услышала она сзади.
Подняв голову, Мари увидела, что факел, который держала её мать, отлетел к крыльцу и подпалил сухую траву под ступенями. Вспыхнули старые балясины, огонь потянулся к двери. На крышу упал ещё один факел. Раздался звон разбитого окна — внутрь бросили лампу. Масло вспыхнуло, и из хижины выплеснулись клубы дыма и языки пламени.
— Уходите, — услышала Мари голос отца.
Он помог дочери поднять Карину. Знахарка выглядела ужасно: обгоревшие волосы, на коже вздувались жёлтые волдыри. Один глаз заплыл, ухо превратилось в кровавое месиво, покрытое обожжённой коркой, к которой прилипли пыльные пакли от факела. Кровь текла по бороздам вздувшейся кожи — следы от горячего масла, стекавшего по лицу, щеке, шее.
Убедившись, что дочь и знахарка отошли от уже пылающей хижины, Тан вернулся к жене. Она лежала на траве без сознания, тяжело дыша. Он поднял её на руки, отнёс подальше и передал соседкам, а сам снова побежал следом за дочерью.
— А где ведьма? — услышал он за спиной.
Тан нагнал Мари у реки. Девушка пыталась отвязать общую деревенскую лодку, на которой обычно переправлялись на другой берег. Если лодка оставалась на противоположной стороне, её можно было вернуть длинной верёвкой, достававшей до середины реки. Тан отвязал лодку, помог дочери и Карине забраться внутрь. По тропинке от деревни к мосткам уже приближалась толпа с факелами. Небо алело заревом пожара.
— Скажите им, что ничего не было, — тихо произнесла Карина. — Я не хочу, чтобы вашу жену наказали. Но за остальное деревне придётся ответить. Я не в силах помешать.
— Я понимаю. Простите, — только и смог вымолвить отец Мари.
— Папа? — В глазах девушки стояли слёзы. Она дрожала от холода и страха.
— Прощай, моя девочка, — голос Тана сорвался. — Прости нас.
Он оттолкнул лодку, и та быстро заскользила к середине реки. Мари села на скамью и взялась за вёсла, но течение уже подхватило их и понесло вниз. Мужчина стоял на берегу и смотрел вслед, пока лодка не скрылась в ночной дымке за излучиной, заросшей высокой травой.
Дополнение. Сказки о Карине.
Сказка первая. Сломанная нога у мальчишки
Однажды в начале осени к Карине прибежала запыхавшаяся женщина с соседней фермы. Её сын, лет десяти, упал с телеги, когда пытался слезть с неё на ходу. Нога подвернулась, и мальчишка теперь лежал в телеге, выл и не мог встать.
Карина велела Мари принести чистые тряпки и доски — узкие, ровные, какие ведунья держала в дальней комнате специально для таких случаев.
Когда мать привезла ребёнка на телеге, Мари увидела, что голень распухла и неестественно вывернута. Мальчик, бледный как пергамент, потел и скулил, закусив губу.
— Уведите мать, — тихо сказала Карина Мари. — Пусть постоит на улице. И принесите мне дубору и горшок с жиром конелона.
Мари помогла отвести плачущую женщину к порогу, вернулась и зажгла по просьбе Карины две толстые восковые свечи. Ведунья тем временем налила в глиняную кружку тёмную жидкость с резким запахом — Мари знала, что это настой коры ивняка, который Карина давала при сильной боли.
— Выпей это, — сказала она мальчику, поддерживая его голову. — И смотри на огонь. Ничего не бойся.
Ребёнок выпил, поморщился. Через несколько минут его веки отяжелели, дыхание стало ровнее. Карина взяла его ногу в руки, быстро и жёстко потянула, повернула — хруст кости заставил Мари вздрогнуть, но мальчик даже не проснулся.
— Вправляю, — пояснила Карина, не оборачиваясь. — Кость сломалась, но ровно. Теперь надо зафиксировать.
Она смочила тряпицы дубором, обложила ногу мокрым, поверх наложила доски — две с боков, одну сзади — и принялась туго перевязывать их широкими лентами, бормоча под нос что-то, похожее на старый заговор. В её ладонях снова засветился слабый голубоватый свет — Мари видела его в прошлый раз, когда Карина лечила спину Ании. Свет перетекал с рук на повязку и словно бы стягивал ленты сильнее, чем обычная сила.
— Что это? — спросила Мари шёпотом.
— Молитва костям, — ответила Карина, но взгляд у неё был сосредоточенный, даже отстранённый, как у человека, который считает про себя что-то сложное. — Когда ткань пропитана дубором и светом, она сжимается ровно настолько, чтобы кость не сдвинулась. А через три дня я сменю повязку на обычную.
Мать, которую пустили обратно, увидела спящего сына с аккуратно замотанной ногой и зарыдала от облегчения. Карина протянула ей маленький мешочек с сушёной травой:
— Заваривать каждый вечер по щепотке на кружку кипятка, давать пить. Снимает боль и помогает кости срастаться. Через две седмицы придёте — сниму доски. Не раньше.
Женщина отсчитала несколько медных гирнов, но Карина покачала головой:
— Я беру только за травы. Остальное — даром. Но никому не говори, что я вправляла кость руками — скажи, что заговорила и приложила припарки. Поняла?
Та кивнула и ушла, счастливая.
Мари посмотрела на доски, на дубор, на спокойное лицо мальчика. В книгах, которые давала ей Карина, про такой свет ничего не говорилось. И про то, как дубор заставляет ткань сжиматься, — тоже.
— Карина, — спросила она осторожно, — а разве кости вправляют не так, как ты показала? В книге был рисунок с верёвками и грузами…
— В книге написано для тех, у кого нет ни света, ни дубора, ни моего опыта, — ответила ведунья, убирая склянки. — Способов много. Но люди верят в заговоры больше, чем в доски и верёвки. Поэтому я шепчу и зажигаю свечи. А ты запоминай оба способа — и тот, что в книгах, и тот, что видишь.
Сказка вторая. Живот, который не проходит
В конце зимы к Карине пришёл пожилой овощевод из дальней деревни. Его раздуло так, что он едва протиснулся в дверь. Живот был твёрдый как барабан, лицо землистое, на лбу — бисеринки холодного пота.
— Не ест, — пожаловался он, тяжело дыша. — Не пьёт. Болит уже четвёртый день. Сначала терпел, думал, пройдёт. А теперь не могу ни лежать, ни сидеть.
Карина бегло ощупала его живот, нахмурилась, постучала пальцами — раздался глухой звук, как по пустой бочке.
— Мари, принеси мой длинный нож — самый тонкий. И кувшин дубора. И чистые тряпки. Много.
— Что вы хотите делать? — испуганно спросил овощевод.
— Вынимать то, что тебе мешает, — спокойно ответила Карина. — Будет больно, но сначала ты выпьешь сонного зелья. А когда проснёшься — всё пройдёт.
Мари помогла раздеть больного, уложить на стол. Карина дала ему выпить мутную жидкость — Мари знала этот состав: сок мака, настой корня дурмана и ещё что-то, от чего пациенты засыпали мгновенно, но дышали ровно.
Как только овощевод отключился, ведунья велела Мари держать над животом две свечи — одну с каждой стороны от того места, где она собиралась резать. Сама же омыла ему живот дубором, потом облила им свои руки до локтей, прокалила нож над пламенем и, не мешкая, сделала длинный разрез чуть ниже пупка.
Мари, которая уже видела операцию на ноге Энны, на этот раз не отворачивалась. Она смотрела, как Карина уверенно раздвигает края раны, как из глубины живота показывается что-то тёмное, набухшее, перекрученное.
— Кишка пережалась сама собой, — коротко пояснила знахарка. — Если бы он пришёл ещё через день — лопнуло бы всё внутри. А так — поправим.
Она аккуратно расправила узел, погладила вздувшуюся кишку, и та на глазах стала розоветь и опадать. Карина прошептала несколько слов — на этот раз Мари показалось, что это не заговор, а что-то на незнакомом языке, похожее на счёт или перечисление. В разрезе снова вспыхнул голубоватый свет, и края раны начали стягиваться, кровь остановилась сама собой.
— Шить не буду, — сказала Карина, вытирая руки. — Свет сделал своё дело. Но на всякий случай присыплю порошком из белой плесени и завяжу. Три дня он у меня полежит, потом отпущу.
Когда овощевод очнулся, он не поверил, что ему резали живот — на коже остался лишь тонкий розовый рубец, словно от старого шрама.
— Вы — настоящая колдунья, — прошептал он, крестясь на восточную сторону (там, по поверьям овощеводов, жили добрые духи). — Таких заговоров я и не слыхивал.
— Да, я колдую, — улыбнулась Карина. — И если кто спросит — скажешь, что я три ночи водила над тобой руками и читала молитвы. А про разрез молчи. Не то в следующий раз не помогу.
Мари потом долго рассматривала шрам. В книгах про хирургию, которые давала Карина, говорилось, что такие раны надо промывать, зашивать нитками из высушенных жил, менять повязки. А тут — просто свет, порошок, и через три дня всё зажило.
— Это магия? — спросила она прямо.
— Нет, — ответила Карина после паузы. — Это дар. И химия. Свет ускоряет деление живых клеток, но только если их не больше, чем нужно. Я тебе объясню, когда приедем на Девичий остров. Если поедешь.
Сказка третья. Роды с кровотечением
Весной, за месяц до того, как Карина раскрыла себя, в деревню прибежал запряжённый парой конелонов возчик из дальнего хутора. Его жена рожала вторые сутки, ослабела, потеряла много крови. Повитуха, что была рядом, заявила: «Спасать нечего».
Карина не стала дожидаться, пока Мари спросит разрешения. Она схватила мешок со снадобьями, велела Мари бежать следом и крикнула возчику:
— Погнали!
Всю дорогу Мари тряслась в камневозке, слушая, как Карина перебирает про себя названия лекарств. В хижине на хуторе было темно и душно. Женщина лежала на кровати, бледная как мел, простыни под ней пропитались кровью. Ребёнок не выходил, пуповина, как поняла Мари по книгам, пережалась раньше времени.
— Все вон, — приказала Карина. — Только Мари останься.
Повитуха заспорила, но ведунья так глянула, что та выскочила вон. Мари зажгла все свечи, какие нашла, и принесла воду. Карина закатала рукава, вымыла руки дубором и погрузила их в женщину — прямо туда, откуда должен был показаться ребёнок. Мари с ужасом смотрела, как ведунья медленно, осторожно, что-то там внутри поворачивает, тянет.
— Младенец застрял плечиком, — сквозь зубы сказала Карина. — Я его поддену, а ты, как только попрошу, надавишь ей на живот. Сверху. Сильно. Поняла?
Мари кивнула, хотя коленки у неё дрожали. Карина что-то зашептала — не заговор, а повторяющиеся короткие фразы, похожие на команды самой себе. Из её ладоней снова пошёл свет, тёплый, золотистый, он проник внутрь женщины, и Мари увидела, как живот сам начал сокращаться. Карина кивнула — Мари надавила что было сил. Женщина закричала, но не от боли — от облегчения. Ребёнок скользнул в руки ведуньи: девочка, синюшная, с обвитой вокруг шеи петлёй пуповины.
Карина перерезала пуповину прокалённым ножом, дунула в лицо младенцу — и девочка закричала. Тем временем кровь из матери всё ещё текла, алая, слишком яркая.
— Мари, дубор! И порошок с верхней полки — жёлтый!
Мари метнулась к мешку, нашла нужную склянку. Карина насыпала порошок прямо на ладонь и прижала к животу женщины — туда, где под кожей, как догадалась Мари, лопнул сосуд. Свет стал фиолетовым, резким, и кровь остановилась мгновенно.
Когда всё кончилось, Карина выпрямилась. Её руки были в крови по локоть. Мать и дитя спали.
— Она потеряла много, но выживет, — сказала знахарка, вытираясь. — А ты запомни: иногда нужно не только заклинания шептать, но и руками работать. И вовремя резать. Если б я приехала на час позже — обеих не спасти.
Возчик, когда ему разрешили войти, упал перед Кариной на колени и протянул кошель с гирнами.
— Берите всё, что есть. Вы — не ведунья, вы — святая.
— Я ведунья, — ответила Карина строго. — И скажешь всем, что я заговорила кровь и поправила младенца молитвой. Понял? А если кто узнает про мои руки — и ты, и я будем в ответе.
Мужик закивал, но в глазах его Мари прочла недоверие к её словам. Он-то видел, что никакой молитвой тут не обошлось.
Сказка четвёртая. Укус ядовитой твари
В конце весны, когда на лугах появились первые цветы, к Карине прибежал пастух. Он нёс на руках свою дочку — лет семи, с распухшей, почерневшей рукой. Девочка впала в забытьё, дышала часто и поверхностно.
— Гадина какая-то укусила, — выдохнул пастух. — Я не видел — то ли паук, то ли змея. Но рука раздулась за час.
Карина быстро осмотрела девочку. На кисти виднелись две маленькие ранки — одна чуть глубже другой.
— Змея, — определила ведунья. — Но не смертельная. Если вовремя помочь.
Она выгнала пастуха, велела Мари прижечь ранки раскалённым железом — девочка дёрнулась, но не проснулась — а сама принялась готовить тёмно-зелёное зелье в маленьком котле. В него пошли высушенные корни, сера, толчёные кости овоцев и какой-то порошок, который Мари раньше не видела — с резким, химическим запахом.
— Антидот, — коротко пояснила Карина, заметив её взгляд. — Яд связывается с этим порошком и выходит через кожу. Но людям я говорю, что это заговорённая вода от змеиного глаза.
Она влила зелье в рот девочке, а остатками смочила тряпицу и обмотала распухшую руку. Затем села рядом, положила ладони на повязку и стала монотонно, вполголоса читать что-то — похожее на перечисление чисел или имён. Мари заметила, что под её пальцами вспучивается и лопается мелкая сыпь — из неё сочилась прозрачная жидкость с резким аммиачным запахом.
Через полчаса девочка открыла глаза. Рука опухла ещё больше, но кожа с чёрной стала синюшной, потом серой, потом нормальной. Пастух, когда его впустили, заплакал.
— Вы — колдунья, каких поискать, — сказал он, низко кланяясь.
— Колдунья, — согласилась Карина. — И не вздумай рассказывать, что я пошла против природы и вытянула яд не молитвой, а кореньями. Скажешь — приду за тобой ночью. Понял?
Тот испуганно закивал, хотя Мари знала: Карина никогда ни за кем не приходила. Но люди лучше верят в угрозы, чем в лекарства.
