Море, которое делало вид

В Тагре море появлялось весной, через несколько дней после Нового года, когда город уже переставал удивляться собственным выходкам и начинал пользоваться ими в бытовых целях. Сначала за трамвайным кольцом проступала голубая полоса. Потом к ней прирастала набережная. Потом у причала оказывались корабли, лодки, лавочки с жареной рыбой, мальчишки с ведрами и важные люди, которые объясняли всем желающим, что море в этом году «пошло правильно», хотя сами видели его первый раз в жизни.

И надо признать: море старалось.

Оно шумело. Настояще, щедро, во весь размах. Волны били в камень, рассыпались белой пеной, откатывались назад, тащили за собой мелкую гальку. В воздухе стояла соль. На солнце блестела рыба; она выскакивала из воды серебряными росчерками, путалась в сетях, хлопала хвостами в ведрах и смотрела на прохожих с оскорбленным видом.

Алла влюбилась в это море мгновенно и безоговорочно.

Она стояла у парапета, щурилась от ветра, держала Диму за плечо и улыбалась так открыто, что мне стало даже неловко за собственную привычку ждать подвоха. Есть люди, которые умеют радоваться красиво. Алла умела редко, зато без скидок. В такие минуты спорить с ней было почти преступлением. Минимум административным правонарушением средней тяжести.

– Вот, – сказала она. – Вот это море.

– Согласен, – сказал я. – Ведет себя убедительно. Я бы поставил ему твердую четверку с плюсом за актерское мастерство.

– Тим.

– Что?

– Не порть.

Я не стал портить. Во-первых, я не самоубийца. Во-вторых, море действительно было красивым. Даже слишком. Но «слишком» в Тагре не всегда означало опасность. Иногда оно означало, что город решил сделать подарок, а потом забыл приложить инструкцию.

Дима смотрел на воду с восторгом человека, который до сих пор знал море только по картинкам, чужим разговорам и телевизору в детдомовской комнате.

– А мы поплывем далеко? – спросил он.

– Настолько далеко, насколько хватит здравого смысла капитана, – сказал я. – Поэтому, вероятно, очень далеко.

– А там будут острова?

– В Тагре острова могут быть. Могут не быть. Могут быть по четвергам. Я бы не строил жестких ожиданий.

Алла наклонилась к воде. Волна ударила в камень и брызнула ей на ладонь. Алла лизнула палец и рассмеялась.

– Соленое.

– Ну все, – сказал я. – Экспертиза завершена. Перед нами море, сертифицированное Аллой.

Тогда мне и в голову не пришло, что соль может быть приманкой. Шум – декорацией. Рыба – частью приема гостей. Тагра умела притворяться обычной, когда очень хотела, но обычно у нее не хватало терпения. А тут терпения хватило. Море играло роль моря с таким тщанием, что даже я почти поверил. Почти – потому что это мое единственное наследственное имущество, доставшееся неизвестно от кого: маленькое упрямое недоверие к слишком удачным чудесам.

Корабль у причала назывался «Небось», и это, по мнению Димы, было прекрасным названием, а по моему мнению – письменным признанием капитана в преступной халатности. Корабль был старый, темный, высокий в бортах. На носу у него крепилась деревянная птица без клюва. Птица смотрела вперед с выражением человека, который многое понял, но теперь поздно.

Капитан встретил нас у трапа. Невысокий, сухой, с седой бородой и глазами человека, который видел в жизни слишком много берегов, чтобы любить сушу. На нем была темная куртка с медными пуговицами. Пуговиц не хватало ровно столько, чтобы стало ясно: порядок здесь держится на чём угодно, но не на внешнем виде.

– Пассажиры? – спросил он.

– Местами, – сказал я. – Иногда мы просто недоразумение с багажом.

Алла назвала нас. Капитан сверился с потрепанной тетрадью. Тетрадь была влажной, хотя дождя не было, и страницы в ней шевелились сами по себе, выбирая, какую запись показать.

– Тимофей, Алла, Дима, – прочитал капитан. – Укладчик, радио, ребенок.

– А можно без должностей? – спросила Алла.

Капитан поднял глаза.

– В море нельзя без должностей. Оно тогда само вам их назначит.

Я хотел сказать что-нибудь умное и легкое, но передумал. У меня с морем пока не сложились отношения настолько близкие, чтобы спорить о кадровой политике.

– У меня уже есть должность? – спросил Дима.

– Есть, – сказал капитан. – Пассажир, которого нельзя потерять.

Дима заметно выпрямился. Должность ему понравилась. Мне, признаться, нет.

Перед самым отплытием появился Привратник. Он вышел из-за будки с расписанием, хотя будки минуту назад там не было.

– Уезжаете, значит, – сказал Привратник.

– Не уезжаем, а культурно расширяем кругозор, – сказал я.

– И то верно. В море кругозор расширяется быстро. Иногда до состояния полной непригодности.

Алла даже не посмотрела на него. Она смотрела на воду, на блики, на рыбу у самого причала, на дальнюю сияющую полосу. В этот миг она была почти счастлива, и я был готов объявить перемирие даже с собственным предчувствием.

– Не пугайте ребенка, – сказала она.

– Ребенка как раз пугать не надо, – сказал Привратник. – Дети быстрее взрослых понимают, где настоящее, а где нарисовали слишком старательно.

Дима насторожился.

– Море нарисованное?

– Нет, – сказал Привратник. – Хуже. Оно очень хочет, чтобы вы думали, что настоящее море обязано вести себя именно так.

Алла наконец повернулась.

– Вы хотите сказать, что оно опасно?

– Все, что зовет красиво, опасно хотя бы тем, что зовет. Слушайте капитана, не считайте волны, не отвечайте, если кто-нибудь позовет вас с берега вашим старым голосом. И не верьте, когда море начнет обещать простые решения.

– Оно обещает? – спросил Дима.

– Всем обещает. Кому дом. Кому покой. Кому, что его наконец поймут. Самые опасные обещания всегда звучат прилично.

Привратник посмотрел на меня. Отдельно. Мне это не понравилось еще больше.

– А мне что? – спросил я.

– А тебе, Тим, не укладывай то, что просит само лечь ровно. В море ровные линии обычно ловушки.

– Наконец-то профессиональная инструкция, – сказал я. – Я уж боялся, что придется пользоваться простым здравым смыслом.

Привратник серьёзно кивнул. Видимо, шутку он принял за благодарность.

Корабль отошел без гудка. Причал просто стал дальше. Набережная медленно отступила, дома уменьшились, башня Часовщика на секунду вытянулась вверх, затем снова стала обычной. На берегу кто-то махал рукой. Может быть, Привратник. Может быть, будка с расписанием. С такого расстояния трудно различить.

Первые полчаса море оставалось прекрасным. Волны шли рядом с бортом, солнце сыпалось по воде, рыба блестела в глубине, и Алла стояла у поручня с тем лицом, ради которого стоило иногда соглашаться на сомнительные предприятия. Дима задавал капитану вопросы с такой скоростью, что я начал опасаться за навигацию.

Потом берег стал тонкой линией.

Потом исчез.

И почти сразу море перестало стараться.

Шум оборвался не постепенно, а сразу, словно кто-то закрыл дверь в комнату, где играл очень хороший оркестр. Волны остались, но уже не плескали. Пена потемнела и исчезла. Воздух лишился соли. Рыба ушла вся разом; ни серебряного росчерка, ни круга на воде, ни случайного движения под поверхностью. Только серая ширь, гладкая, внимательная, неправдоподобно спокойная.

Алла медленно убрала руку с поручня.

– Тим.

– Да, – сказал я. – Кажется, представление закончилось.

Дима посмотрел назад. Там не было ни берега, ни набережной, ни весеннего солнца над городом. Горизонт со всех сторон был одинаковый, и от этого становилось ясно: нас не просто увезли далеко. Нас впустили куда-то внутрь.

Нет, море выглядело вполне прилично, если смотреть не слишком внимательно. Серое, широкое, с ленивой рябью и редкими белыми гребнями. Но теперь уже никто из нас не верил его хорошим манерам. Оно молчало не по-морскому. Настоящее море шумит, чтобы показать: я большое, я древнее, я тебя случайно проглочу и даже не извинюсь. Тагринское море молчало сдержанно, воспитанно, почти вежливо. Так молчат двери, за которыми кто-то стоит и ждет, когда ты сам повернешь ручку.

Алла это почувствовала первой.

– Оно смотрит, – сказала она.

– В Тагре даже чайник может объявить забастовку, – сказал я. – После этого я бы не стал ограничивать море в правах.

– Оно не глазами смотрит, – сказала Алла. – Просто… проверяет.

– Мне оно не нравится, – сказала она.

– Тебе многое не нравится, – сказал я. – Например, мой способ завязывать шарф.

– Потому что ты завязываешь его так, словно шарф тебя победил.

– Это называется уважение к сильному противнику.

Алла не улыбнулась. Она смотрела на воду. Ветер трепал ей волосы, но тоже без особого морского энтузиазма. Ветер здесь был служебный, выданный на сезон.

Слово «проверяет» было неприятное. В Тагре вообще не любили, когда что-то проверяло. У нас уже был один Сивар, и город до сих пор иногда просыпался среди ночи с мыслью, что не все уроки выучены. Особенно, когда сгущался туман.

Капитан провел нас по кораблю. Коридоры внутри были узкие, темные, обшитые деревом. Лампы висели низко и давали синий свет. Дима спросил, почему синий. Капитан сказал:

– Чтобы тени не привыкали.

После этого Дима шел ближе к Алле. Я тоже пошел бы ближе к Алле, но у взрослого мужчины есть обязанности перед собственным жалким достоинством.

Наша каюта оказалась просторнее, чем обещал внешний вид корабля. Две койки, маленький стол, круглый иллюминатор, шкафчик и третья койка, которая появилась только после того, как Дима вежливо спросил, где ему спать. Алла сразу проверила шкафчик. Внутри лежали три спасательных жилета, фонарь без батареек и книга с названием «Краткое руководство для тех, кто слишком поздно начал читать инструкции».

– Полезная литература, – сказал я.

Алла открыла книгу. Все страницы были пустые, кроме первой. На первой аккуратным почерком было написано: «Поздно».

– Хорошее руководство, – сказала Алла. – Краткое.

Ужин подавали в кают-компании. Кроме нас за столом сидели капитан, двое матросов, корабельный кок и пожилая женщина в черном платье. Женщину никто не представил. Она ела суп маленькой серебряной ложкой и смотрела в тарелку с таким видом, словно суп сообщал ей неприятные, но точные новости.

– Это кто? – шепнул Дима.

– Пассажирка, наверное, – сказал я.

Женщина подняла глаза. Они были светлые, почти прозрачные.

– Я не пассажирка, – сказала она. – Я место.

Дима перестал жевать. Я, честно говоря, тоже.

Капитан спокойно отломил кусок хлеба.

– Не разговаривайте с местами после захода солнца. Они начинают вспоминать, кем были.

– А до захода можно? – спросил я.

– До захода они в основном скучные.

Алла посмотрела на капитана так, что на его месте я бы пересмотрел свои педагогические методы.

– Вы могли бы заранее объяснить правила.

– Я и объясняю. Вы слушаете. Редкая удача для обеих сторон.

– Что значит «место»?

Капитан вздохнул. Ему явно не хотелось начинать длинный разговор. Люди моря вообще не любят длинных разговоров, особенно когда сами же понимают, что короткий может плохо закончиться.

– Иногда море возвращает не людей, а места, где с людьми что-то случилось. Дом без дома. Комнату без стен. Лестницу без подъезда. Купе без поезда. Они садятся на корабль, если находят свободный стул. Утром сходят, если есть куда. Если нет, остаются до следующей весны.

– И эта женщина? – спросила Алла.

– Не женщина. Место, где одна женщина долго ждала письма. Не трогайте ее ложку.

После ужина я вышел на палубу. Солнце уже ушло. В Тагре закаты редко были красивыми. Город, видимо, считал, что с нас достаточно содержания, без декоративных излишеств. Над морем висела узкая полоска тусклого света. Ни звезд, ни луны. Только темная вода и корабль, который шел вперед с упрямством человека, забывшего, зачем вышел из дома, но решившего не позориться возвращением.

Алла вышла следом. Мы стояли молча. Потом она сказала:

– Диме страшно.

– Мне тоже. Но я старше и умею делать вид, что это особенности характера.

– Зачем мы вообще согласились?

Я пожал плечами.

– Ты сказала, что никогда не была на море.

– Это не море.

– Зато теперь ты можешь честно говорить, что была не на море.

Алла все-таки улыбнулась. Коротко. Этого хватило, чтобы палуба стала чуть менее чужой.

В этот момент корабль дрогнул. Не сильно. Так вздрагивает человек, услышавший свое имя в пустой комнате. Я машинально посмотрел вниз и увидел линии.

Обычно линии в Тагре были тонкими, живыми, упрямыми. Они тянулись от предметов, людей, дверей, решений. Их нельзя было назвать дорогами, но они помогали понять, куда что стремится. В море линии выглядели иначе. Они лежали на воде мертвыми нитями, прямыми до неприличия. Слишком удобными. Слишком послушными. Каждая вела вперед, к одной темной точке на горизонте.

Я вспомнил слова Привратника и убрал взгляд.

– Что? – спросила Алла.

– Нас хотят аккуратно уложить.

– Кто?

– Хороший вопрос.

Капитан появился рядом бесшумно. Для человека с деревянной ногой это было несправедливо. Впрочем, деревянной ноги у него не было. Просто все капитаны в моем воображении обязаны иметь хотя бы один пункт из классического набора.

– Видишь? – спросил он.

– Вижу.

– Не трогай.

– Уже не трогаю.

– Молодец. Укладчики часто думают, что море просит помощи.

– А оно не просит?

– Оно ест помощь. Особенно хорошую.

Корабль снова дрогнул. Где-то внизу хлопнула дверь. Потом еще одна. Потом длинно заскрипело дерево, хотя море оставалось гладким.

– Все в каюты, – сказал капитан.

– Это приказ или совет? – спросил я.

– Это шанс.

Мы пошли за Димой. В коридоре синие лампы горели тусклее. Стены стали влажными. Из щелей в досках тянуло холодом, но не морским. Холод был подземный, каменный. На повороте, где днем находилась лестница к каютам, теперь стояла дверь. Высокая, белая, с облупившейся краской. На ней висела табличка: «Приемная».

– У нас на корабле была приемная? – спросил Дима.

– Конечно, – сказал я. – У каждого приличного корабля есть приемная. А у неприличного еще и бухгалтерия.

Алла взяла Диму за руку.

Дверь приоткрылась. За ней горел желтый свет. Послышался кашель, шорох бумаг и чей-то усталый голос:

– Следующий.

Дима сжал пальцы Аллы. Я почувствовал, как по спине прошла тонкая злая дрожь. Не от страха даже. От узнавания. В этом голосе было слишком много старого мира. Очереди, справки, чужая власть над твоим временем, равнодушный человек за столом, которому выдали право решать, существуешь ты или нет.

– Не смотрите, – сказал капитан позади нас. – И не входите.

– А если войдем?

– Тогда вам подберут причину, по которой вы никогда не должны были попасть в Тагру. Вы зря думаете, что старый мир забыл про вас.

Голос за дверью повторил:

– Следующий. Документы приготовьте.

Я почти видел эту комнату. Стол под зеленым сукном, стул с треснувшей спинкой, графин с водой, которую никто никогда не пьет. Папки. Печать. Человек без лица, потому что лицу там делать нечего.

Дверь открылась шире. Из приемной пахнуло пылью и мокрой шерстью. Я знаю, про запахи лучше не распространяться. Но некоторые места входят в человека не через нос, а через давно забытое унижение.

– Тим, – сказала Алла очень тихо.

Я вдруг понял, что сделал шаг к двери.

Это было глупо. Более того, профессионально оскорбительно. Я собирался попасться на ловушку уровня «Не нажимайте на красную кнопку». Но внутри, за желтым светом, что-то уже нашло во мне старую складку. Место, где я когда-то привык объяснять, оправдываться, доказывать право на собственную жизнь.

Дима вдруг сказал:

– Пап, у тебя шарф опять плохо завязан.

Я замер.

Фраза была настолько не к месту, что сработала лучше любого заклинания. Я посмотрел на Диму. Он был бледный, но упрямый. Алла держала его за руку, а другой рукой уже вцепилась в мой рукав.

– Спасибо, – сказал я. – Ты спас мне жизнь при помощи текстильной критики.

– Я не знал, что сказать.

– Поэтому сказал правду. Опасный метод, но иногда помогает.

Капитан шагнул вперед и хлопнул ладонью по двери. Не сильно. Просто закрыл. Табличка дрогнула, буквы на ней на секунду стали другими: «Отказано», «Поздно», «Не положено», «Сам виноват». Потом дверь исчезла. На ее месте снова была лестница.

– Первая приманка, – сказал капитан.

– Сколько их будет? – спросила Алла.

– Сколько взяли с собой.

– Мы ничего такого не брали.

Капитан посмотрел на нее почти сочувственно.

– Все всегда берут.

В каюте Алла села на край койки и наконец рассмеялась. Смех получился короткий, нервный, но живой. За стеной корабль скрипел. Где-то вдалеке, совсем не там, где должен был быть берег, звонил телефон. Старый, дисковый, с тяжелым металлическим звуком. Он звонил долго. Никто не спешил снимать трубку.

Ночь растянулась. Я почти не спал. Дима сначала ворочался, потом затих, прижавшись лбом к стене. Алла лежала с открытыми глазами. Мы оба делали вид, что другой этого не замечает.

Под утро корабль остановился.

Тишина стала такой плотной, что в ней было трудно двигаться. Даже синие лампы перестали дрожать. Я вышел в коридор. Двери кают были приоткрыты. За одной сидела та самая пожилая женщина в черном платье. Перед ней стоял столик, на столике лежала стопка писем. Все конверты были запечатаны. Она гладила верхний конверт двумя пальцами.

– Не читает, – сказал капитан у меня за спиной.

Я вздрогнул.

– Вы ходите тише совести.

– Совесть обычно приходит позже. Я раньше.

– Что случилось?

– Пришли к первому берегу.

– Я думал, берега здесь редкость.

– Редкость. Они это знают и поэтому наглеют.

Мы поднялись на палубу.

Впереди действительно был берег. Узкая темная полоса, низкие дома, колокольня без креста, деревья с голыми ветвями. Над берегом висел свет, похожий на рассвет, путающий себя с закатом. У причала стояли люди. Много людей. Они не махали. Они просто молча смотрели на корабль.

Дима вышел следом за нами и сразу спрятался за Аллу.

– Это кто?

Капитан ответил не сразу.

– Те, кто поверил морю.

– Они живые? – спросила Алла.

– Для себя да.

От берега отделилась лодка. В ней сидел один человек в темном пальто. Лодка шла без весел. Вода перед ней расступалась, и это выглядело гораздо хуже, чем если бы она плыла нормально. Человек поднял голову.

Я узнал его не сразу. Вернее, узнал слишком быстро и поэтому не поверил. На носу лодки стоял прежний укладчик. Привратник показывал мне его портрет в личном деле. Тот самый, который до меня сошел с ума, оставив городу узлы, перекосы и странную привычку проверять новичков на прочность. В Тагре о нем говорили неохотно. Иногда вообще не говорили.

Он выглядел моложе, чем я ожидал. Усталый, худой, с темными глазами. На его пальцах висели линии. Не живые. Сухие, серые, послушные. Они тянулись от него к берегу, к людям, к домам, к нашему кораблю.

– Тимофей, – сказал он.

Голос дошел до нас без расстояния.

– Началось, – сказал я. – Меня зовут по имени. Это всегда портит настроение.

Алла резко повернулась к капитану.

– Это тоже приманка?

– Нет, – сказал капитан. – Это хуже. Это предложение.

Лодка подошла к нашему борту. Прежний укладчик поднял лицо.

– Ты устал, – сказал он.

– Я только вышел в море. Дай мне хотя бы до обеда дожить, потом обсудим усталость.

– Город требует слишком много. Все требуют. Дом, люди, линии, чужие беды. Ты думаешь, что шутишь, потому что весел. Ты шутишь, потому что иначе услышишь, как они все тянут тебя в разные стороны, разрывая на кусочки.

Я почувствовал, как линии на палубе дрогнули. Те самые, живые тагринские линии, которые всегда были рядом со мной, даже в море. Они натянулись. Не больно. Пока.

– Неплохое вступление, – сказал я. – Дальше будет скидка на курсы личной эффективности?

Он не рассердился. Улыбнулся. И от этой улыбки стало холоднее.

– Я нашел берег, где ничего не надо укладывать. Все уже ровно. Все спокойно. Здесь не бывает неожиданностей. Никто не приходит лишним. Никто не просит остаться. Никого не надо спасать от собственного прошлого. Ты можешь сойти.

На берегу люди смотрели молча. В окнах домов появились лица. Слишком бледные. Слишком терпеливые.

И тогда я понял, в чем опасность. Он не врал. Там действительно было спокойно. Вся эта темная полоса земли была сделана из покоя. Из окончательного, ровного, мертвого покоя, который притворялся заслуженным отдыхом.

Алла взяла меня за руку.

– Нет, – сказала она.

Прежний укладчик перевел взгляд на нее.

– Ты тоже можешь сойти. Там тебя не будут спрашивать, почему ты не стала тем, кем собиралась. Там не придется каждое утро говорить новости городу, который меняется быстрее, чем ты успеваешь его понять.

Алла побледнела. Но руку не отпустила.

– Спасибо, – сказала она. – Я предпочитаю, чтобы меня раздражали живые.

Он посмотрел на Диму.

Я шагнул вперед.

– Даже не начинай.

– Ребенку там будет безопасно.

Дима вдруг вышел из-за Аллы. Маленький, бледный, злой.

– У вас там школы есть?

Прежний укладчик моргнул.

– Там не нужно учиться.

– Тогда это плохое место, – сказал Дима. – Даже если страшно, все равно надо учиться. Иначе совсем тупеешь.

Капитан тихо хмыкнул. Я решил, что при первой возможности куплю Диме что-нибудь совершенно бесполезное и героическое. Например, компас для города, где направления имеют личную жизнь.

Лицо прежнего укладчика изменилось. Не сильно. С него просто ушло выражение человека, который предлагает. Осталось другое. То, что было под ним.

Линии рванулись.

Палуба накренилась, хотя море не двигалось. Люди на берегу открыли рты. Из них не вышло ни звука, но воздух вокруг корабля стал серым. Доски под ногами вытянулись в длинные полосы. Мачта склонилась к берегу. Корабль начал не плыть, а соглашаться.

– Тим! – крикнула Алла.

Я увидел прямую линию от себя к берегу. Идеальную. Чистую. Такую линию приятно было бы взять и уложить. Завершить. Закрыть вопрос. Исправить ошибку прежнего укладчика, заодно доказать всем и себе, что я лучше справляюсь с невозможным.

Отличная ловушка. Особенно для человека, который любит считать себя умнее ловушек.

Я не стал ее укладывать.

Я сделал хуже.

Я взял самую кривую линию, какую смог найти. Она тянулась от Диминого рюкзака к нашей каюте, потом петляла через камбуз, цепляла ложку пожилой женщины, уходила к фонарю без батареек и возвращалась к Аллиной руке. Линия была нелепая, неровная, вся в узлах. В обычный день я бы посоветовал ей лечь, отдохнуть и подумать о поведении.

Я потянул ее.

Корабль дернулся. Где-то внизу с грохотом упала посуда. Кок выругался так выразительно, что море на секунду стало почти настоящим. Пожилая женщина в черном платье вышла на палубу с серебряной ложкой в руке. Она подошла к борту и впервые посмотрела на берег.

– Мне не пришло письмо, – сказала она.

Люди на берегу отступили.

– Я ждала сорок лет, – сказала женщина. – А потом умерла. И все равно не получила. Так что ваш покой мне неинтересен.

Она бросила ложку в воду.

Ложка не утонула. Она ударилась о поверхность со звоном, и по морю пошли круги. Неровные. Живые. Один круг задел лодку прежнего укладчика. Сухие линии на его пальцах рассыпались пеплом.

Капитан крикнул матросам, которых в этот момент было четверо, и корабль наконец вспомнил, что умеет уходить. Паруса наполнились ветром. Ветер был настоящий, грубый, холодный. Он пах ничем, но действовал убедительно.

Берег начал удаляться. Прежний укладчик стоял в лодке и смотрел на меня. Его лицо снова стало усталым.

– Ты все равно придешь, – сказал он.

– Возможно, – ответил я. – Но не сегодня. У меня ребенок без школы, жена с дурным мнением о моем шарфе и город, который в мое отсутствие обязательно натворит что-нибудь социально значимое.

Лодка растворилась. Берег стал тонкой полосой, потом складкой, потом темным пятном на горизонте. Затем исчез и горизонт. Море снова лежало вокруг нас спокойное, серое, воспитанное.

Алла села прямо на палубу. Дима опустился рядом. Я хотел сказать что-нибудь бодрое, но язык оказался тяжелым. У меня дрожали руки. Это было обидно, потому что герои в книгах обычно дрожат красиво, с внутренним достоинством. Я дрожал практично, мелко и без всякой литературы.

Капитан подошел ко мне.

– Неплохо, – сказал он.

– Для первого рейса?

– Для человека, который не послушал приказ и полез в линии.

– Я не полез. Я споткнулся о профессиональную гордость.

– Выжил?

– Пока да.

– Значит, неплохо.

Пожилая женщина в черном платье стояла у борта. Без ложки она выглядела моложе. Или просто менее ожидающей.

– Спасибо, – сказал я ей.

Женщина кивнула и пошла обратно в кают-компанию. На ходу ее платье стало прозрачнее. Через минуту она исчезла за дверью, а еще через минуту капитан сказал, что свободных стульев в кают-компании больше нет.

Дима поднял голову.

– Она сошла?

– Наверное, – сказал капитан.

– Но берега же нет.

– Для некоторых место появляется только после того, как они перестают ждать чужого разрешения.

Алла посмотрела на меня. Взгляд у нее был усталый и злой.

– Ты опять чуть не сделал что-то благородное и идиотское.

– Неправда. Я сделал что-то идиотское, но с технической стороны довольно изящное.

– Тим.

– Да?

– Когда вернемся, я сама завяжу тебе шарф.

– Это угроза или забота?

– В Тагре разница несущественная.

Дима неожиданно засмеялся. Смех покатился по палубе, зацепился за мокрые доски, добежал до мачты. Море не ответило. Только одна волна у самого борта поднялась чуть выше остальных и тут же опала, словно передумала.

Капитан посмотрел вперед. Там, где снова возник горизонт, светилась тонкая зеленая полоска.

– Что это? – спросила Алла.

– Второй день пути, – сказал капитан. – Если повезет.

– А если нет?

Капитан застегнул единственную целую пуговицу на куртке.

– Тогда первый будет продолжаться, пока кто-нибудь не сдастся.

Я хотел спросить, сколько дней обычно длится первый день у тех, кому не повезло. Но не спросил. Некоторые знания сами находят человека. Их не надо торопить.

Мы стояли на палубе, пока зеленая полоска впереди не стала шире. Море вокруг «Небося» делало вид, что оно просто море. Почти убедительно. В этом и была главная наглость.

А я думал о том, что Привратник, конечно, все знал. Не подробности, может быть. Но суть. Он всегда знал суть и делал вид, что просто яблоко во рту мешает ему говорить яснее.

Еще я думал о прежнем укладчике. О берегах, где ничего не надо решать. О покое, который предлагают уставшим людям. О том, что однажды такое предложение может прозвучать мягче, точнее, почти ласково. И тогда никакой шарф, возможно, не спасет.

Потом Алла взяла меня под руку.

– Пойдем спать, герой технической изящности.

– Ты же понимаешь, что теперь это мое официальное звание?

– Понимаю. Буду использовать, когда надо будет вынести мусор.

– Жестокая женщина.

– Живая, – сказала Алла.

И мы пошли вниз, в синий свет корабельных ламп, по коридору, который пока вел туда, куда должен был вести. В Тагре это уже считалось хорошей новостью. А в море тем более.