М-я-у!
Элегия ночи меланхолично отступала с серых рабочих улиц города Примам. Еле уловимо, вполголоса, спальный квартал Работка, кротко потягиваясь, пробуждался ото сна. Легкие женские шаги, прошмыгнув по половицам, незаметно растворились в шорохе открывающихся комнатных дверей, в отзвуке поскрипывающих ступеней, которые давно уже следовало бы починить, но, как это часто бывает, крепкие мужские руки все не доходили.
Что же касаемо прекрасных дам — хозяюшек, проснувшихся по обыкновению рано, — то они, вспорхнув со ступеней — скрипучей преграды, не торопясь, вплыли в уютные кухоньки. Ну а после легкая симфония посуды, слившись с мимолетными нотками особого фартучного ворчания, наполнила дома рабочих.
— Нет в нашей скромной жизни большего волшебства, чем утренняя стряпня! — сладко, тягуче, словно лопуховый мед, процедила матушка Датта Пузечко.
Пребывая в почтенных летах, она оставалась все так же верной своему привычному повседневному «я» — миниатюрному чепцу, длинному, доходящему до пят, черному платью, из-под которого то и дело выглядывали подобранные в тон сапожки.
— И, конечно же, фартучек! Каждую достойную девушку по жизни должен сопровождать накрахмаленный выглаженный фартучек! Куда ж без него! — протянула матушка, дернув длинным носом.
Будучи истинным последователем оптимизма, она с нетерпением ожидала каждый новый день, с распростертыми объятиями встречая все то, что готовит ей судьба.
— Если утром хорошо, значит, бахнул точно! — опрокидывая рассветную рюмочку брусничной настойки, жизнерадостно в распев просвистела матушка и развернулась вполоборота, прихватив пару куриных яиц из плетеной миски.
Далее последовал немного шаткий, но все же довольно грациозный полупируэт. Затормозив у скворчащей сковороды, матушка непринужденно отправила яйца к поджаренному кусочку бекона, доведенному до золотистой корочки луку и аккуратно порезанному кубиками, слегка зачерствевшему ломтику хлеба.
— М-я-у! — уверенно протянул, показавшийся в приоткрытом окне, взъерошенный рыжий кот.
— Легок на помине, морда в маргарине!
Кот претенциозно посмотрел на матушку, и, не проронив ни звука, с особой кошачьей утонченностью протек внутрь кухни, потянулся, развалившись на подоконнике в ожидании утренней порции молочка.
А в это время дюжина ступеней одна за другой издали протяжный жалобный скрип. Казалось, некий слон, все это время дремавший на втором этаже, резко, повинуясь какому-то инстинкту, сорвался вниз. Конечно, бедолага пытался сделать это как можно тише, но ведь слоны, в сущности своей, существа довольно габаритные, и пройтись по посудной лавке, не издав ни звука — это точно не про них!
— Доброго утра, матушка, я пошел, служба не ждет! — прогремела тень, хлопнув дверью.
— А как же завтрак? Опять без завтрака?! — вылетело в приоткрытое окно искренне удивленное восклицание.
Но, к глубочайшему сожалению Датты Пузечко, на всех парах уперлось в твердолобое сыновье:
— Служба!
— М-я-у-у! — протянул рыжий котик, перевернувшись на бок.
Матушка сердито дернула своим длинным носом. Постояла с минутку и как ни в чем не бывало продолжила готовить что-то вкусненькое.
— М-я-у-у! — повторил кот.
— Ты как всегда прав… — обронила матушка Датта, снимая с полки увесистую стеклянную банку с надписью «Веселая фасоль от Питчи Путча Питчига».
— Дерзкий глупый мальчишка говорит такое своей матушки нда-а…
На миг все стихло, лишь пара яиц приглушенно шипела в медной сковородочке да жирок, высвободившийся из кусочков бекона, мирно побулькивал.
— Завтрак, видите ли, ему не важен, не нужен ему завтрак! — буркнула Датта.
— Ш-ш-ш-ш! — недвусмысленно зашипел толстый рыжий кот, как бы говоря, что вот это все ваше, человечье, бесконечно болтливое естество оно, безусловно, хорошо, и можно, конечно, и дальше разводить диалоги, говорить обо всем и ни о чем, но как там насчет моего молока?
Долгие годы знакомства с этой добросердечной женщиной приучили обитателя улиц, к одной непреложной истине: молоко — это не что иное, как излишки человеческого богатства, отягощающее душу бремя, с которым могут совладать только такие вот бедные, вечно голодные бродяжки.
— Конечно, котик, он еще юн, совсем маленький, всего-то тридцать три годика мальчику, — со знанием дела произнесла матушка. — Он еще не понимает всю прелесть завтраков.
— М-я-у-у? — пропищал рыжий гость, подставив свое мягкое пузико — последний кошачий аргумент в тяжелых переговорах, но как назло старая матушка прошла мимо, пропыхтев:
— Нда-а!
— М-я-у-у! — с надеждой в глазах повторил котик.
— Юность-юность, ветер в голове, бабочки в животе, ноги неугомонно куда-то влекут. Помню-помню, и я была такой же вертижопкой! — сладко промурлыкала матушка Датта. — Нда, молодость — время, когда не думаешь о завтраках, а старость — это лишь воспоминания о паре дюжин хороших утренних застолий. Времена, времена, знаешь котик…
Рыжий гость взглянул в добрые зеленые матушкины глаза, согревая надеждой мысль, что сейчас прозвучит это тягучее, вкусное, жирное слово — молочко.
— В былые времена завтраком можно было начать тяжелый день, или же, неспешно развалившись в мягкой кроватке, подвести черту под веселой бурной ночкой. Эх-х… — протянула матушка, слегка причмокнув.
— М-я-у-у-у-я? — предположил кот, понимая, что ему точно надо вмешаться в этот затянувшийся монолог, подбросить свою пару мурчащих дин, напомнив, что время пить молоко уже, наверное, пришло, а лишние разговоры, как и лишние хлопоты — это все от лукавого, а лучше давайте сначала выпьем, ну а потом можно и поговорить по душам, а?
— Да, определенно, вот так все и было… — подметила матушка.
Кот слегка оживился, приподнялся, но женщина продолжила квохтать:
— И он, конечно, поймет, когда повзрослеет, что служба, дела государственной важности могут чуток и подождать, уступить дорожку приоритетному завтраку, ведь где бы мы сейчас были, если бы пренебрегали завтраком?
— М-я-я-у! — не понимая, что вообще тут происходит, проорал свозь глотку рыжий страдалец.
— Правильно: мы бы сидели на деревьях вместе с вашим кошачьим племенем!
— М-я-у-у! — неодобрительно протянул кот, теряя оставшиеся крупицы терпения.
Время бежало вперед, в животе булькало, урчало, да и дел невпроворот: надо же пошляться по улице, поорать что есть духу, взобраться на дерево, попутно пугая птиц, может быть, даже мимоходом заглянуть на рыночную площадь, поближе к Обжорному ряду, к местечку, где торгуют свежей рыбой. Ну а после, конечно же, надо подразнить старого сидящего на цепи шарпея Мота, а то, видите ли, эта их сторожевая скотинка взяла моду лаять каждый раз, когда рыжий сползал с дерева…
— М-я-у-у! — раздосадовано повторил кот.
— Ты как всегда прав, дружочек мой! Вот так, как обезьянки, сидели бы мы на ветвях и… пели, а вокруг — сплошная неразбериха. Ни завтрака тебе, ни обеда, ни ужина, сухомятка одна — желуди, да шишки, может, на праздники были бы бананы или огурцы, вот это жизнь, вот это я понимаю! — размерено произнесла Датта Пузечко.
Сильная рука ловким движением откупорила банку с фасолью и тут же вывалила содержимое в металлический сотейник. В след за красными бобами в кипящее варево полетели несколько головок раздавленного чеснока, пара нарезанных дольками томатов, мелко порубленная морковь и легкие душистые специи.
Рыжий бродяга посмотрел на матушку Датту, и тут его взгляд зацепился за весящую под потолком вязанку сушеной рыбы. Он облизнулся, морда вытянулась вперед, нос дернулся, пытаясь уловить аромат манящей рыбки, но тут вдруг деревянная ложка с грохотом ударила по стенке сотейника, и кот вздрогнул, испугано прижавшись к подоконнику.
— Наваристо выходит, — снимая пробу и немного причмокивая, произнесла матушка, добавив как бы невзначай:
— И знаешь, скажу тебе по секрету. Ты же некому не расскажешь?
Кот не ответил, по правде говоря, запас его урчаний, шипений и тарахтений с каждой минутой становился все более скудным, да и к чему вообще тут слова?
— Молчание — знак согласия! — радостно отметила матушка Датта. — Понимаешь ли, мой милый друг, это большая пребольшая тайна, известная только мне, ну и паре волшебников…
Глаза кота блеснули, он дернул головой, полагая, что вот сейчас именно в этих длинных и непонятных человечьих словах, постоянно выпрыгивающих из уст этой болтливой женщины, говорится о молоке.
Ну-у-у, точно, все это, что она безостановочно бубнит, не что иное как: «не извольте беспокоиться, с минуты на минуту я налью вам в вашу мисочку вкусного домашнего парного молочка, купила вчера у соседки, специально для вашего животика»!
— Ты внимательно слушаешь? Повторять не буду, это все-таки секрет…
Женщина склонилась к лежащему на подоконнике коту и прошептала ему на ухо:
— Завтрак сделал из обезьяны человека! Ты представляешь?
Кот опечаленно вздохнул: долгожданное молоко все больше представлялось ему чем-то иллюзорным, аморфным, несбыточным…
— Нда-а, давно это было, уж и не скажу когда, но, помнется мне, я такая молодая, такая хорошенькая, немного наивная, стою на мосту Висельника, уши развесила, а он — начинающий, подающий большие надежды волшебник. Ох-х, стоит он, значит, в своей длинной алой мантии со звездочками и шепчет мне так нежно, ласково на ушко, мол, дорогая Датта, я расскажу тебе такой секрет, но для начала ответь, есть ли у тебя что-нибудь покушать?.. Тфу ты! — скривив лицо, буркнула матушка и добавила: — Нда-а, вот так тоже бывает, котик. Как говорила моя маменька, вспомнил агнец божий беса лысого, чтоб ему пусто было! Брюхо ненаедное!
— М-я-у?
— Эх-х, котенок — обжорливый ребенок, все же, как давно это было, — слегка покачивая головой, произнесла матушка.
Она негромко чертыхнулась, задумчиво взглянула на кота, и снова завела свою старую пластинку:
— И нда-а, романтик был испорчен, но хоть секрет узнала, и то хорошо, с вшивого плешивого козла хоть клок волос — и то на вес золота…
Взор кота, пребывающего в полнейшей неопределенности на подоконнике, наполнился грустью. Жизнь бродячего бездомного зверя в городе, где до тебя никому нет никакого дела, довольно тяжела, полна невзгод и лишений.
Но он молчал, не спорил с судьбой, понимая, что существование на улице — это всегда одностороннее движение, направленное в твою сторону, где каждая летящая повозка непременно пытается сбить с лап, обмокнуть мордой в грязь, унизить, оскорбить, а иной раз даже и убить, похоронив под непроглядной серой брусчаткой.
За эти годы он не проронил ни единого жалобного «м-я-у!».
И, словно по волшебству, в уплату за прожитое, перст судьбы указал ему на дом, особое место, где обитает доброе сердце, что всегда готово поделиться излишками, протянуть заветную миску с молоком — базовый минимум, крошечное, по меркам людей, подношение, что позволит протянуть на этом свете еще один день.
Но что-то случилось, сегодня все пошло не так.
Быть может, судьба отвернулась от кота? Чем он ее разгневал?
Не отпустил ту серую крошечную мышку, играл с едой?
Не помыл лапы, когда на той неделе ввалился на кухню?
Кто знает? Кто подскажет?
— Да, видишь ли, котик, стоило нашему предку, обезьяне обыкновенной, слезть с дерева, развести маломальский костерок и пожарить на нем, ну, скажем, яичницу с помидорами, как вдруг, обезьяна стала человеком!
— М-я-у-у-у?!
— И не говори, мой милый друг. Завтрак — это корень э-ф-олюции, без него мы все — обезьяны, — ласково протянула матушка Датта, снимая крынку с буфета.
Кошачьи глаза расширились. Он приподнялся, приготовившись спрыгнуть на пол, и тут же, словно осадок при химической реакции, снова выпал на подоконник.
Эта безумная, по меркам созерцающего зверя, женщина подошла к плите, проигнорировав столь важного голодного гостя, даже не проявив ни капельки заботы и сочувствия!
Кот задрожал, фыркнул, ему хотелось бежать прочь, скрыться из этого неблагодарного дома, но что-то внутри держало его на подоконнике.
Глаза завороженно смотрели, как столь ценное, вкусное, питательное и довольно жирное молочко пропадает в такой маленькой, но очень прожорливой медной кастрюльке…
— Вот и тебе, котик, перепало, — ласково произнесла матушка Датта, выливая остатки молока в мисочку на полу.
