Звёзды светят всем одинаково

Милиней почти не помнил мать. Смутный образ грустной женщины с шершавыми, но ласковыми руками иногда приходил к нему во сне. Еще он помнил вкус козьего молока с мёдом, которым она его поила, когда он болел.

Его продали, когда ему было около четырёх лет – обычное дело для рождённого рабом. Своего первого имени он тоже не помнил. Милинеем его назвал второй хозяин, когда осматривал новую партию купленных невольников и умилился светлыми кудряшками мальчишки-раба. Милиней – барашек.

Мальчику везло – его неплохо кормили и не слишком нагружали работой. С четырех лет его приставили к кухне, что само по себе огромная удача для раба. Милиней был тихим, покладистым и старательным, за что главная кухарка Зила нередко баловала его переспелыми грушами, персиками, а то и кусочком пулярки, оставшимся с господского стола.

­– Барашек, бедный малыш, бедная твоя мать. Как же она теперь убивается в разлуке с тобой, – причитала кухарка, поглаживая Милинея по светлым кудряшкам.

– Тётя Зила, а вы тоже скучаете по своим Барашкам? Сильно-сильно? – наивно спрашивал мальчик, млея от редкой ласки.

Зила обнимала мальчика и, утирая слезы, вспоминала своих детей, оставшихся где-то в северных землях. Примерно столько же должно быть сейчас её внукам. Её, и еще нескольких женщин, выкрали горцы прямо с поля. Женщина сменила несколько хозяев – её продавали всё дороже и дороже. Хорошая кухарка – ходовой товар. А Зила была не только кухаркой. Прекрасно разбираясь в травах, она лечила порой лучше, чем эскулапы из города. Сам хозяин не брезговал пользоваться её настоями и притирками.

– Учись, Барашек, станешь главным на кухне, может и сложится твоя судьба. Только не женись в неволе, не плоди рабов. Нет ничего хуже, чем увидеть, как продают твое дитя. А я буду молить за тебя богов. Пусть они пошлют тебе счастливую судьбу. Звезды светят всем одинаково, мальчик, и рабам, и царям, – говорила Зила.

В шестнадцать лет его продали во дворец. К этому возрасту из мальчика вырос высокий юноша. Светлые волосы, свело-серые глаза, чистая кожа, миловидное лицо, широкий разворот плеч – Милиней стал красив. Быть красивым – проклятье для раба. Зила билась в рыданиях, он обнимал её, разом постаревшую, и говорил, что всё сложится хорошо. Говорил, на самом деле ни капли не веря в свои слова. Нравы дворца Великого Господина были хорошо известны, и для чего там были нужны смазливые рабы – не было тайной. Первой же ночью во дворце Милиней сбрил свои кудри цвета белёного льна, затем пробрался в прачечную и перевернул на себя котел с кипятком. Как он не старался, не кричать, у него не вышло.

Сквозь дикую боль от ожогов, он помнил, как его сначала куда-то тащили, потом пару раз ударили кнутом, а после бросили в углу конюшни. Он то впадал в беспамятство, то просыпался, когда кто-то лечил его раны. Сколько дней так прошло, он не знал – может два, может пять. Однажды ночью он просто открыл глаза от ощущения дикой жажды, так и пролежал до рассвета, слушая звуки ночи, вдыхая запахи сена и конюшни. Утром пришел старый раб, и Милиней наконец-то попил.

– Сколько я тут лежу, старик.

– Три дня.

– Это ты лечил меня?

– Я. Ты смелый мальчик. Ведь ты не случайно перевернул на себя кипяток?

– Не случайно.

– Я так и понял. Остальным говори, что случайно, а то забьют кнутом. Смотритель очень зол, у него на тебя были большие планы.

– Спасибо тебе. Я теперь достаточно уродлив?

– Достаточно для чего? Для того чтобы всю жизнь проработать в конюшне или где похуже? Достаточно. Но ты уверен, что этого хотел?

– Я не знаю, чего я хотел, Старик. Но я точно знаю, чего я не хотел.

Зеркала рабам положены не были, но и на ощупь Милиней, с глухим удовлетворением, понял, что больше не блещет красотой. Отвратительные багровые рубцы тянулись от левой щеки по шее, груди, рукам.

Его так и оставили при конюшне. Тяжелая и грязная работа смыла последние следы детства с его лица, а через пару лет от юноши и вовсе ничего не осталось – теперь это был крепкий жилистый мужчина. Шрамы побелели, но не стали менее уродливыми, вечно бритая голова и хмурый взгляд возраста только прибавляли. Работать на конюшне юноше не нравилось, лошадей он так и не полюбил, и они отвечали ему взаимностью.

Милиней с завистью смотрел на соседний барак, где жили носильщики паланкинов. Нет, не ношение тяжестей привлекало его. Носильщики бывали там, где бывал их господин. Они видели город и окрестности, а иногда и соседние провинции. Истории, которые рассказывали носильщики, завораживали юного конюха. Они говорили о солнце, опускающемся в морские воды на закате и окрашивающем их в золотисто-розовые тона. Они говорили о жестоких боях львов и кровавых сражениях гладиаторов. Они рассказывали о женщинах невероятной красоты, одетых в невесомые ткани. Они видели лучшее этого мира. Пусть издалека, со стороны, но видели.

Парней в носильщики выбирали придирчиво – рост, сила, выносливость, ловкость, и … привлекательность. У господина все должно выглядеть достойно, даже носильщики. Шрамы Милинея хоть и стали почти незаметными, но оказались серьёзным препятствием к мечте, а отпустить бороду, чтобы прикрыть рубцы на щеке, было нельзя – рабам запрещалось носить бороду. Но однажды он на спор пронёс тренировочную сбрую тяжелого паланкина два полных круга бегом. Шесть носильщиков с одной стороны и один Милиней с другой. Кариус – смотритель паланкинов, хмыкнул, внимательно посмотрел на раба, но ничего не сказал. На следующий день Милинея перевели в барак носильщиков.

***

Он увидел и море, и сражения, и прекрасные дворцы, и потрясающих женщин и даже один раз Зилу.

– Вот видишь, я же говорил, что всё будет хорошо, - Улыбаясь, говорил он совсем постаревшей женщине. А Зила всё плакала, поглаживая то его бритую голову, то бугры шрамов на щеке.

Милиней мог бы назвать себя счастливым. У него было всё, чего он хотел. А свобода?.. Рожденный в неволе не знает её вкус, а значит и желать её по настоящему не умеет.

Но уродство не прошло даром. Однажды Великий Господин был раздражен, его взгляд упал на Милинея и короткий господский кнут оставил на левой щеке невольника еще один шрам.

– Убрать этого урода с глаз моих! – проверещал правитель. С тех пор Милиней работал только в нижнем дворе - носил управляющих, казначея и более мелких служащих. Тут бы расстроится, но он быстро понял, что так ему нравится даже больше – спокойнее и, главное, с Зилой он теперь мог видеться гораздо чаще.

Многое случалось во дворце, но что до этого рабу? Так и тогда, когда второго сына правителя убили на очередной войне, Милиней не ждал перемен. Но перемены приходят не зависимо от того, ждут их или нет. Погибший принц не успел обзавестись потомками, и его жена оказалась никому не нужна. Едва выдержав первый траур, вдову спешно отослали от двора. В её свите оказался и Милиней. Вдове дали все необходимое и положенное её статусу, но скупость даров чувствовалась в каждой мелочи. Видавший виды паланкин всего на четыре носильщика. Прислуга из самых старых или бестолковых, минимум охраны, худшие лошади. Женщину услали в откровенную глушь. Радовало одно – вся дорога была край моря, а море Милиней любил. Выделенные вдове владения оказались на удивление большими и не слишком запущенными, слуги хорошо присматривали за домом и даже сад радовал ухоженностью.

Там, в этом саду, Милиней впервые и увидел её – свою госпожу, вдову принца. Нет, он, конечно, видел её и раньше, но замотанной в траурные лиловые одеяния с ног до головы. Сейчас же на больших качелях между двух исполинских груш качалась, смеясь, совсем молоденькая темноволосая девушка. Длинная смоляная коса то развевалась за спиной, то улетала далеко вперед своей хозяйки. А девушка хохотала заливисто, искренне, как ребенок. С тех пор Милиней стал как-то особенно осторожно носить паланкин своей хозяйки.

В отличие от суеты шумного двора, здесь, в провинции, было спокойно. Но скучно Милинею не было. Он был влюблён. Это странное, неведанное ему раньше чувство, будоражило и пугало. Каким же надо быть идиотом, что бы влюбиться, будучи рабом! Каким же надо быть кретином, чтобы влюбиться в госпожу. С удивлением Милиней понял, что они ровесники. И ему, и госпоже Фелице было по двадцать лет. Шрамы прибавляли рабу возраста, а вот госпожа – маленькая и хрупкая, как косуля, казалась много моложе своих лет, особенно когда смеялась. Только вот смеялась она редко. Замкнутая жизнь в глуши, обреченность на одиночество – не для молодой девушки.

Милинея повысили до смотрителя паланкинов, и можно было больше не тянуть жилы, но он всегда носил госпожу сам. Выезжала она нечасто и обычно к морю, где долго сидела и грустно смотрела вдаль, не выходя из паланкина. Однажды поздним вечером, возвращаясь с такой прогулки, он заметил тусклый голубой свет в траве.

– Неужели это то, о чем рассказывала Зила, о чем говорилось в легендах? Цветок Линур, зацветающий один раз в несколько столетий. Путь к богатству и свободе для любого раба. Талисман удачи небывалой силы, источник эликсира долголетия, дар, достойный царей, – мысли Милинея лихорадочно метались, сердце билось о рёбра, словно пыталось их проломить, страх накрывал волной, – а если кто-то кроме ещё заметит, заберёт? – его накрыла почти паника.

Он едва мог дождаться, пока дом затихнет. Пробираясь к ограде, он даже не думал о том, что если его поймают, то казнят, как беглого раба, и никакие былые заслуги не спасут. Никогда он так быстро не бегал.

Цветок, похожий на крохотную нежно-голубую кружевную лилию мерцал в густой траве. Бережно сорвав и уложив в кусок мягкой ткани, приглушившей свет, Мелиней опустился на траву и лег, пытаясь утихомирить бешено бьющееся сердце.

***

Она невольно вскрикнула и тут же зажала себе рот дрожащими пальцами. Паланкин остановился, и один из охранников обеспокоенно заглянул внутрь.

– Вы в порядке, моя Госпожа? – спросил охранник.

– Да, я просто укололась о шпильку. Продолжайте путь, – стараясь быть спокойной, произнесла Фелице.

Дрожащая рука медленно отогнула краешек ткани. Девушка никак не могла поверить глазам. Кто-то положил в её паланкин настоящее сокровище – цветок Линур. Кто-то? Фелице была молода, но не глупа. Она ловила на себе разные взгляды, но так смотрел на нее только он.

Вечером Мелинея вызвала госпожа.

– Я знаю, что это ты. Зачем ты отдал его мне? Ты бы мог получить так многое за него. Свободу, богатство…

– Моя госпожа, я и получил за него очень много – радость в ваших глазах.

– Этот цветок может открыть для тебя любые пути. Он твой по праву. Я хочу вернуть его тебе! Ты исполнишь любые свои желания!

– Моя госпожа, у меня есть все, чего я только смел бы желать. Благодарю вас.

– Ты не понимаешь! Это свобода! Настоящая свобода, не то, что моя золотая тюрьма! Ты сможешь жить, где захочешь, делать, что захочешь!

– Нет! Моя госпожа, не наказывайте меня изгнанием!

– Но неужели тебе совсем-совсем ничего не нужно?

– Если только… Моя госпожа, не могли бы вы выкупить и дать свободу одному человеку?

***

Управляющий Милиней, как всегда, спустился утром в кухню, чтобы лично отнести завтрак своей госпоже. Зила, несмотря на возраст, наотрез отказывалась покидать должность поварихи. Вот и сегодня она хлопотала над кофе и румяными булочками.

– Сынок, уже проснулся? – женщина ласково погладила по щеке высокого мужчину с волнистыми светлыми волосами и аккуратной бородкой.

– Доброе утро, матушка, – поцеловал её Милиней, – Матушка, с сегодняшнего дня госпожа не пьет кофе. Только чай. Тот самый твой чай, – с улыбкой сказал мужчина.

– Снова? Фелице беременна? – женщина опустилась на стул, прижав руки к груди, – Какое счастье! Я буду молить богов, чтобы в этот раз родилась девочка, мальчикам просто необходима сестрёнка. А я так мечтала о внучке! Сынок, как я рада, - женщина смеялась и плакала одновременно, то порываясь готовить чай, то снова падая на стул.

– Ну, что-ты, Матушка, зачем же плакать.

– Ах, мальчик мой… слёзы счастья – это лучшее, чем нас награждаю боги, никогда не скупись плакать от радости. А я буду молиться, чтобы только радость была причиной твоих слёз.