Девчонки

Мария Семеновна умерла в пятницу вечером, а хоронили ее только через неделю. Кроме дочери, у нее почти никого не было, поэтому поминки решено было собрать у нее в квартире, ради экономии. Присутствовали только близкие подруги покойной, дочь, да еще одни дальние родственники, которые сразу после обеда уехали.

Анна, единственная дочь Марии Семеновны, женщина предпенсионного возраста, домывала последние тарелки, размышляя, когда же уйдут эти три старые кошёлки, которые засели в гостиной и чешут языки уже добрых два часа, перебирая и свою жизнь и жизнь их почившей подруги. 

Из гостиной доносилось мерное старушечье бормотание, среди которого Анна вдруг отчетливо услышала свое имя. Женщина подкралась к двери и прислушалась. Говорила Ольга Владимировна, соседка по площадке - ее двери были напротив.

- Хороший обед-от Анна собрала матери, хороший. - Говор у нее был какой-то деревенский, с упором на О, хоть она и жила в городе с четырнадцати лет.- Стол-от полный был. И ведь сама и блины и булочки пекла. Хорошую девчонку-то Мария вырастила. 

Пятидесятилетняя "девчонка" за стенкой усмехнулась и раздражение потихоньку начало отступать. Кажется, не такие и противные женщины, эти соседки. 

- Да, молодец Анюта, не то, что моя сношенька. Ничегошеньки не умеет, ни петь, ни рисовать, как говорится. - Евгения Дмитриевна, соседка из четвертого подъезда, не упускала возможность ввернуть жалобу на жену старшего сына. Очень уж она не любила свою сноху. 

- Женя, да что же ты, ну грех же жаловаться, она ведь начальница в больнице у тебя, когда ей щи-борщи наготавливать. Сколь раз я к твоей снохе обращалась, все одно помогала, - возмутилась Прасковья Антоновна, соседка снизу. 

- Да какой грех, она ведь только и живет своей работой, внучка голодом выросла, муж тоже как собака гончая, пузо к хребту приросло! - Евгения Дмитриевна с раздражением отвернулась от подруги. Она знала, что если этого не сделать, то вечный спор между ней и Прасковьей продлится еще как минимум полчаса и закончится взаимным непониманием и обидой, которая, впрочем, кончится уже завтра, когда начнется утренний созвон и обсуждение очередных высоченных цифр на тонометре.

- Девочки, а может, по стопочке? - Подала голос Ольга Владимировна. - Машеньку помянуть. 

- Да ты что, Олюшка, какая стопочка, у меня утресь давление скакануло, думала не отлежаться. 

- Женя, так смотря что пить, мы же не крепкое, красенького стопочку, не повредит, - у Прасковьи Антоновны предательски заблестели глаза, уж красное то винцо она уважала, несмотря на свой возраст. 

- Не буду, не уговаривайте даже! - Евгения Дмитриевна скрестила руки на груди и поджала губы, что означало категорическое "нет".

Ольга Владимировна потянулась за бутылкой вина, стоящей на столе, потрясла ее и грустно протянула: 

- Девочки, кина не будет, Иван-от допил краснуху до донышка. 

Анна на кухне снова не сдержала улыбки, старушкам под восемьдесят, а все еще "девочками" друг друга навеличивают. Окончательно смилостивившись, она решила порадовать бабушек, порылась в кухонном столе, достала еще одну непочатую бутылку вина и вынесла ее в гостиную, держа перед собой так, чтобы все сразу увидели. Старушки оживились и одобрительно заохали. Даже Евгения Дмитриевна оттаяла и тоже протянула резную стопочку. Выпили. Прасковья Антоновна заулыбалась как кот, который съел сметану. 

- Ну что, еще по одной?

- Да ну тебя, Проша, уж и в голове зашумело, - проворчала Евгения Дмитриевна, но стопку протянула снова. 

- Машеньку помянем. Царствие небесное, вечный покой, вечная память, рабе божьей Марии. - Ольга Владимировна перекрестилась, посмотрела на фото подруги с траурной лентой на уголке и украдкой вытерла слезинку. Все сидящие в гостиной сделали это же самое и какое-то время сидели молча. Каждая думала о чем-то своем, но у всех мысли свелись к одному: скоро все они будут там, куда ушла на днях их подруга. 

- Ладно, будет грустить, мама веселье любила, она бы вас сейчас так отругала, что сидите и плачете. Вот, лучше выпьем еще по одной, теперь только  за папу, сильно уж мама его любила, даже после того, как умер и замуж больше не вышла, хотя молодой совсем была, когда овдовела. 

Старушки покивали. Выпили еще по одной, на этом бутылка благополучно закончилась, чему Евгения Дмитриевна была очень рада. 

- Мария, Мария, вот и пошла за своим Василием. Помню сватался к ей один, это мы еще молодые были, - подперев щеку рукой начала вспоминать Ольга Владимировна. - Идем домой (мы тогда на заводе робили), а Анатолий-то обогнал нас, загородил дорогу. За руку-то схватил Марию, да как запричитал: Машенька, грит, не могу, сердце об тебе болит, выходи замуж за меня, золотом осыплю, королевой у меня будешь. 

- Ой, прям так и сказал? - Протянула недоверчиво Евгения Дмитриевна. 

- А как же, так и сказал. Рядом ить я стояла, слыхала.

- А Маша что? - Раскрыла рот Прасковья Антоновна. Эту историю она слышала впервые.

- А Маша что... Я, грит, мужняя жена и нечего ко мне свататься. Одного Василья люблю и любить буду. Хотя Васи-то уж года два как не было.

- А Анатолий то что? 

- А что ему. Походил еще сколь-то за Машей, да жонился. Чай не монах, баба нужна. 

-Ой, девочки.. А я б так не смогла жить, как Маша, сильно уж я охоча до женского то дела была. - Прасковья Антоновна как-то страдальчески сморщила губы и нос. - Вот как бы не это, так бы и вовсе замуж не вышла, все равно промаялась только с этим шалопаем. Всю жизнь донышки от бутылок через горлышко разглядывал. 

- Прасковья, ты что это, тут ведь ребенок у нас, а ты такое болтаешь! - упрекнула подругу Евгения Дмитриевна. 

- Какой ребенок? - старушка округлила глаза от удивления и завертела головой. 

- Вот же! - Ткнула рукой в Анну женщина. Все, включая "ребенка", захихикали. 

- Прасковья, не зря у тебя, наверно, четверо народилось. - Снова дружное хихиканье раздалось за столом. 

- Ну конечно, у нас с ним такая любовь была по молодости. Как у Аллочки: любовь, похожая на сон, - пропела Прасковья Антоновна скрипучим голосом. 

- Ага. Любовь, похожая на сон, «счастливым» сделала мой дом. - Проворчала Евгения Дмитриевна. - То и пьет твой Валерка, довела его со своей охотой. 

- Да ты что, Женя, он и не страдал от этого, ни разу не отказался за все годы. - Прасковья Антоновна хитренько подмигнула подруге. Тут уже все откровенно от души расхохотались. 

- Ой, Проша, ить тебе повезло с таким мужиком, любил тебя Валерий. А мой Игорь-то крови сколь попил мне за жисть. - С грустью протянула Ольга Владимировна. - Я и так и эдак, а ему все никак. Бывало заорет, глазами закрутит, соскочит, чашки со стола полетят. Это ему супец не понравился. К родителям в деревню приедем, баньку ему натоплю, думаю пожарче, чтоб попарился. Он двери откроет, жаром на него пахнет, а он мне уж кричит: "Здравствуйте, проходите, пожалуйста, в крематорий. Что, мужа, грит, решила заживо сжечь". На другой день прохладную оставлю, он кричит: "Здравствуйте, что мужа простудить решила". И так и так неладно. Потом уж отец его мой уму-разуму поучил, так поутих маленько. 

- Ну ведь вы, тетя Оля, с ним всю жизнь прожили. Что-то ведь и хорошее было, не все плохо, - подала голос Анна. Ей стало очень жаль Ольгу Владимировну и она захотела найти оправдание тому, почему женщина жила столько лет с таким человеком.

-Было, неуж не было! - Женщина воодушевилась. - Он, Игорь-то ить тоже по-своему любил меня, только показать не умел. Поехали мы с им в отпуск. Дали нам от завода-то путевку в санаторий, первый раз. Купили ему брюки новые, туфли, мне платье. День живем, два, скучно стало. Пойдем, грит, милаха, в парк. (Все меня милахой звал, всю жизнь, до смерти). Ну пошли, грю. А санаторий то какой, девочки... Лес кругом, а воздух, м-м-м, чистейший. Шли-шли и тут разглядели, как вдали серело что-то зелёное...

- Это как? - Перебила рассказ Евгения Дмитриевна. 

- Фу ты, язык заплелся, не то горожу. Просто вдали серело что-то, без зеленого. Глядь, а это собака бежит. Ну чистый медведь. Огромная, лохматая, пасть как у крокодила. Ну и кинулась она на нас. А деваться некуда, на дерево не забраться - я на клабуках, да в новом платье. Игорь то рослый был, а силы в ем... Схватил меня, да на плечо закинул, собаку ту давай отпинывать. Я верещу у его на плече, собака лает, Игорь матерится. Ну на такой концерт сбежался народ. Собаку еле оттащили. А он меня все с плеча не спускает, так и принес в комнату. На постелю посадил, да все гладит: "Цела ли, милаха, ноги то не покусала тебе? А платье то цело, а то ить купила только". Я себя то оглядела, все цело, а на Игоря взглянула, мамочки, ноги то у его все в кровь искусаны, а штаны в лохмотья изодраны. А он на себя не глядит, а на меня только. Щас вот оставил свою милаху, одна уж шесть годков кукую. - Ольга Владимировна не могла сдержать слез, поспешно стала вытирать со щек мокрые дорожки краем платочка.

- Ну а у вас, теть Жень, как с мужем то дела? - Анна нарушила неловкое молчание. - Так и лежит?

- Лежит, Аннушка, лежит. Куда ему деваться, парализовало уж сколь годков назад, рука отнялась. Выходила я его, еще пошарашился немного. Потом еще раз удар, тут уж и голова отключилась у него и ноги не заходили. Так уж сколь времени мычит только, да с кровати никуда. Вот Ольгу милахой звал муженек, а мой меня заразой, за вредность. Раньше злилась, а сейчас думаю, пусть бы и заразой называл, да только чтоб как раньше можно было сесть, да поговорить с ним. 

- А как вы познакомились, теть Женя?

-Как... В столовой работала, ходил ко мне на обеды. Понравилось как готовлю, вот и замуж позвал. А я и согласилась, красивый парень был, чуб кудрявый, глаза черные, а веселый какой... Поженились, и всю жизнь при народе прожили. Сильно уж у нас все любили бывать, Петр песни поет, шутки шутит, я угощения на столы мечу. Петруша все зразы мои любил, на каждый праздник просил, чтоб их готовила. Все шутил, что и в начале времён была фраза: Зараза, какая же вкусная зраза.

- Да, Женя, зразы у тебя и правда вкусные, - подтвердила Ольга Владимировна.

Солнце ползло к горизонту с черепашьей скоростью, но все равно неумолимо приближался вечер. Первой засобиралась домой Евгения Дмитриевна - пора было кормить ужином лежачего мужа. За ней начали движение и остальные старушки. 

- Ну вот, Машенька, помянули тебя. - Проговорила Ольга Владимировна. - Скоро все к тебе придем, подожди уж нас немного. 

- Ладно тебе, Оля, поживем еще, - проворчала Прасковья Антоновна. 

Анна смотрела на женщин и хоть всем им было далеко за семьдесят, сейчас ей казалось, что в дверях стоят три молодые девчонки. Девчонки, жизнь у которых хорошо или плохо, но почти вся прожита.