В новую жизнь

Зразы. С грибами. Их вкус обычно возвращает меня в детство, но сегодня он преследовал с самого утра, и мне это не нравилось. Будто чешется где-то, куда не дотянуться. Но что-то я отвлёкся: перед окошком уже стояла клиентка, держа в руках паспорт и талон.

— Здравствуйте, проходите, пожалуйста, в Крематорий. — Я открыл двери улыбающейся женщине, не старой ещё. Она улыбалась, будто не её тело, подвергнутое ускоренному разложению, будет выброшено, чтобы стать пищей для червей и растений, чтобы скорее замкнуть цикл, чтобы… Почему у них всех такое счастливое выражение лица? Им дают какие-то препараты? Для себя я решил, что никогда не пойду этим путём. И не потому, что такой противник «Новой Экологии», а потому, что насмотрелся на этих, счастливых. В том числе и после того, как они проходили крематорий.

Женщина с приклеенной улыбкой прошла через дверь. Я закрыл тяжёлые створки, обшитые свинцовыми листами: управление приводом как обычно по субботам отказало. Починят в понедельник. Я бросил взгляд на календарь: моя смена. Хорошо. Потом три выходных, так как сегодня я за Гриню, а он за меня отработает среду.

Потянулась череда каких-то стариков. С этими всё ясно. Возрастные заболевания кого угодно доведут до могилы. Я вспомнил маму: она боролась с раком много лет, прежде чем решилась на смерть. С тех пор она почти прекратила общение, не отвечала мне… Хотя раз в год исправно присылала мне открыточку с надписью «Деньрождение» и каким-нибудь забавным нарисованным зверьком.

Очередной клиент. На каждого уходит полчаса, но это с большим запасом. Я представляю, как за дверями кожа прошедших сереет, морщины становятся более глубокими, глаза вваливаются… И только улыбка держится до конца, даже когда человек уже больше похож на скелет. Иногда процесс длится секунды, иногда — минуты. Но регламентные полчаса — это большой, очень большой запас.

Очередной клиент завис перед окошком. Странно, обычно они идут будто по конвейеру.

— Ваши документы?

Молчание.

— Вам ведь назначено? Талон 86?

— Извините…

Девушка разворачивается и уходит. Знакомый силуэт. Не может быть. Я вскочил.

— Дара?!

Она обернулась. На её лице — та самая, знакомая мне по тысячам лиц улыбка. Что случилось?

— Дара, ты?!

Она наконец смогла ответить, улыбка страшно исказилась.

— Ты… Т-себя не должно здесь бысть…

Прежде, чем до моего сознания дошла мысль, что мы с нею давно расстались, из рта моего вырвалось:

— Да, я тут подменяю сегодня. Но как ты тут оказалась? Тебе ж… — я быстро посчитал, — нет и тридцати. Ну, в смысле, как тебя оформили?

Дара пробормотала:

— Дала т-тому,т-дала т-ругому.

И повернулась к двери. Почему она пришла сюда? Экзотический способ самоубийства? Но ведь Крематорий — это не смерть, а способ возрождения. Может ли быть, что не все знают об этом?

— Дара, постой!

Она остановилась. Обернулась. Пояснила, спотыкаясь на шипящих:

— Мне тя… чело говористь. Знаечь, какая-то эй… фория, и тселло плоххо случшаесся. У меня т-талон без возврат-ся памя-си.

И исчезла в дверях. Полчаса тишины. Что, чёрт, произошло? Я не видел её лет десять, если не больше, и надо же было ей прийти именно в этот день. Случайность?

В окно постучался очередной клиент. Я бросил взгляд на часы: на пятнадцать минут раньше срока. Документы.

— Талон 87… Да, вижу, Борис Иннокетьевич. Если хотите, можете проходить. Или подождёте?

Седая голова слабо обозначила отрицательный жест. Я пропустил его. И смотрел по камере за происходящим. Обычно я себе этого не позволял, но сегодняшняя встреча с Дарой совершенно выбила меня из колеи. Там, внутри, в небольшой комнате с нарисованными берёзками, стояла ярко-зелёная скамейка. Старик сидел на ней, и было видно, как безжалостное время, поставленное на службу Крематорию, высасывает из него соки. Кожа всё сильнее обтягивала череп, но улыбка как приклеенная обозначала всё то же выражение, с которым они все заходили ко мне. Я пригляделся. Каждый раз, когда я смотрел за этим таинством — моментом Смерти — мне казалось, что в последний миг улыбка сменяется не то страданием, не то страхом. Но каждый раз я не мог понять — я действительно видел или же мне всего лишь хотелось уверить себя в этом?

Когда скелет истлел, я поставил галочку в поле: «Оператор убедился в завершении процедуры лично или по данным непосредственного видеонаблюдения». И ввести вручную имя: «Тарасов Олег».

Дара… Я стал вспоминать год, что мы провели вместе, но вспоминалось плохо: будто сквозь сон. «Любовь, похожая на сон, «счастливым» сделала мой дом» — повторил я про себя что-то из школьной классики. Да, видимо, в те времена все проблемы были теми же. Несчастная любовь, чтоб её. Тогда же я фактически лишился мамы, а спустя год — и девушки. Что было потом? Потом я устроился клерком в Крематорий, и ощущение, что работал там всю жизнь. Я ещё раз подумал обо всех этих стариках, приходивших сюда в надежде на получение нового тела. Что они видели последним? И — сколько времени по своему субъективному времени они умирали? Сейчас мне это казалось важным.

— Талон 88. Ваши документы…

Клиент швырнул паспорт, будто боясь передумать. И такое бывает. Я прочёл имя: «Дарина Изянова». Поднял глаза: та же улыбка. Значит, она взяла сразу два талона, опасаясь, что может отступиться. Что ж… Бывает и такое. Если я когда-то решусь, то выкуплю сразу десяток талонов, пусть это и влетит в копеечку.

— Дара…

Он покачала головой. Видимо, говорить уже была неспособна. Голова моя внезапно потяжелела, будто это не Дара, а я готовился к перерождению. Опять примерещился запах грибов. Я встряхнулся.

— Всё в порядке… Проходите.

Двери ещё раз открылись. Боже, что я делаю! Вдали серело что-то зелёное. Скамейка? Я определённо чувствовал себя плохо. Вытер слёзы; скамейка стояла посреди комнаты, и Дара уже была там, внутри. Обратно хода не было. Я закрыл двери. За окном солнце ползло к горизонту с черепашьей скоростью. На сегодня оставалось ещё с десяток талонов. Я чувствовал жар; неужели заболеваю?

Ощупал лоб тыльной стороной ладони: вроде, в норме.

Вдруг вспомнился голос: «Талон 21, ваши документы». Какой ещё двадцать первый? Номер был мне знаком. И голос тоже. Кажется, Гринин.

«Талон 21, ваши документы? — Вот…» Паспорт ложится очень бережно, потому что тот, кто его кладёт, очень ценит это окошко. Оно столько лет служило верой и правдой… Я краем глаза слежу за документом, в котором написано: Тарасов Олег.

Что? Я ощупываю лицо, на нём застыла улыбка. Я морщусь, но улыбка на моём лице остаётся. Как Дара могла отказаться в первый раз? Я бы не смог. Я, правда, уверен, что это было не галлюцинацией, а воспоминанием тех времён, когда я и правда работал здесь. Зелень скамейки заполняет пространство, во рту появляется грибной привкус.

Что-то из детства. Уже не помню, из какого возраста. Умел ли я тогда говорить? Я ещё понимаю, что сижу на скамейке, но сил поднять руку нет. В начале времён была фраза: Зараза, какая же вкусная зраза. Наверное, это голос отца… Я ещё не говорю, но уже понимаю человеческую речь.

Сколько мне осталось?