Мои милые манипуляторы

Раздался громкий хруст, словно ворвавшийся дикий зверь одним страшным ударом сломал позвоночник жертвы. Тяжёлая табуретка разлетелась деревянными осколками, словно рассыпая проклятья. Один из осколков попал в окно – и оно разбилось, превратившись в хохочущий фонтанчик лезвий.

Пожилая женщина взвизгнула, побежала из кухни, но зацепилась ногой за ковёр, нелепо всплеснула руками и упала.

Над ней нависла фигура, которая сжимала в дрожащей от ярости руке острый обломок табуретки.

Вот и всё, мои милые! Пора разделаться за всё! Вы ещё будете благодарить, но слишком поздно…

***

Всё началось несколько лет назад, когда Еремеев получил ордер на квартиру – событие напоминало ему мечту из полузабытого детского сна, который наконец-то стал реальностью.

Елена с Павлом мечтали, фантазировали и выдумывали сказочные планы, чтобы сделать малосемейку (пусть не Золотой Дворец, но, как им тогда казалось - чудо высшей пробы) уютной и светлой.

– Если честно, я не думал, что доживу до этого момента! – он обнял молодую жену и засмеялся, при этом взгляд его оставался таким странным, словно Павел боялся проснуться. Неужели получилось? Неужели это правда и у них будет личное жильё?

Просто сказка! Наконец-то уехать от родителей и не слышать истерики брата казалось чем-то недостижимым. Высшим даром с небес, до которого нужно дотянуться.

Еремеев не предполагал, каким кошмаром обернётся его успех.

***

– Витюша выписался из больницы, – заявила мать с непонятной торжественностью, будто речь шла не об очередном запое братца Павла, а о подвиге, заслуживающем памятника на каждой площади. – Ты ведь поможешь ему встать на ноги?

– Мама, ты же знаешь его, – с горечью усмехнулся старший сын. – Пока дурь из головы не выбросит – будет всех обвинять и…

– Ему же плохо! А ты же старший брат! – когда речь заходила о «младшеньком любимчике» Наталья Петровна не могла (но скорее всего – не хотела) говорить спокойно. – Это у тебя уже семья, встал на ноги – помоги брату! Не будь свиньёй!

Про семью мама отчеканила с одной ей известными интонациями, когда любой скромный успех старшего сына с удивительной ловкостью вменялся ему в вину. Пробивая мозг стальными интонациями. Ведь нужно быть готовым абсолютно на всё, чтобы хоть немного ослабить материнские обвинения. Хоть немного заслужить, чтобы к нему тоже обращались как к человеку, а не личной няньке для младшенького верзилы.

– Мама, чего ты начинаешь опять? Он ничего слушать не хочет: упирается как бык, кричит, что ему все должны и бухает. Сколько можно его дурь покрывать? Почему ты никогда обо мне не думаешь, а ему потакаешь во всём? Почему, мама?

Губы женщины задрожали, в покрытых рябью морщин глазах заблестела такая боль, что Павел тут же пожалел о сказанном. Но он не обратил внимания на жёсткую ухмылочку Натальи Петровны – «Всегда будет так, как я хочу. Потому что я старше и знаю все твои слабые места, бесхарактерный щенок. А на эти болевые точки очень приятно давить. Уж я-то знаю. Проверено годами твоих унижений.»

– У него же кроме тебя-а-а никого-о нет! Он же оди-и-ин совсем! Убьётся, прыгнет с балкона, его побьют ни за что на улице или мухоморов объестся, как прошлый раз! Ты этого хочешь? Этого? Меня в могилу свести, да? Уже и мать не жалко? Ты же мужчина! И обязан думать прежде всего обо мне с братом!

– Да, я мужчина, мам. И не хочу, чтобы в мою семью влезали, – устало прошептал Павел. Голова раскалывалась от маминых криков. – Только объясни, как запои брата связаны со мной? Объясни, пожалуйста! В этом тоже я виноват?

– А я объясню. Если ты до сих пор живёшь в детском саду и не способен нести ответственность за других. Прикрываешься семьёй и молодой женой. Я объясню ещё раз, - тихо заметила Наталья Петровна, но каждая её фраза отзывалась в глубине души Еремеева оглушительной болью, притупляющей волю.

***

Через полчаса виртуозной материнской игры на нервах, побледневший Павел пообещал отдать квартиру братцу. В тот день жена ждала его домой пораньше – поэтому спорить не хотелось. Всё равно мамуля добьётся своего, даже если он предложит ей сотни аргументов.

Самое грустное, ему было не жалко квартиры. Просто надоело, что мама считала его третьим сортом на фоне младшего – и в её душном, крикливом мирке каждый обязан был подчиняться странным законам. Которые менялись как перчатки, если вовремя дёрнуть за нужную верёвочку. Именно на них давно оказались подвешены нервы молодой семьи.

Елена приняла новость мужественно: ничего не сказала, но спать легла на час позже. Она смотрела, как по мрачному от непогоды окну ползли капризные капли, похожие на истеричных, своенравных зверей, готовых сожрать того, кто поменьше.

Сейчас эти капли соберутся вместе, соединятся в одну холодную волну – и смоют их маленький дом. А вместе с ним скромный провинциальный городишко вместе с его проблемами, сотнями конфликтов и родителей, которым наплевать на детей.

Почему-то именно сейчас вспомнился эпизод, когда свекровь обмывала Анечку – девочка родилась недоношенной, её тонкие ручки напоминали травинки.

– Глазки ясные, пригожая вырастет. Но совсем жидковата, не наша порода, – протянула коренастая Наталья Петровна, сканируя девочку взглядом. А ухмылка на её широком лице играла всё сильнее. Она-то вырастила двух богатырей-красавцев. На старшем можно пахать как на ишаке, только хлестай как следует словами, чтобы от обиды мчался вперёд выполнять все указания. Младшенький – весь в неё, породистый мордоворот, с настоящим характером. Запряжёт старшего мямлю и сделает своим ослом. А эта сопливка кого родила в семью? Полувялую, изнеженную куклу. Таких пороть надо до последнего визга, чтобы не портили породу своими интеллигентскими выкрутасами. – Я говорю, порода не наша. На такой не вспашешь.

– Ваша правда, Наталья Петровна! – примирительно улыбнулась Елена, забирая дочку. – У нас в родне одни учителя с инженерами. Даже один писатель был. Но не очень известный.

– Гнилая порода. Гнилая кровь. Я сказала – ты услышала…

Тогда фраза показалась Елене странной и немного милой. Ха, порода! Как у лошадок! От слов свекрови веяло чем-то народным и древним, эдаким сочетанием характера с добрыми прибаутками. Но сейчас после рассказа мужа воспоминания нахлынули, заставив сердце гулко забиться.

Стоп! Свекровь обожала рассуждать на тему равенства, братства и прочих идей, выпучив глаза и выставив вперёд широкую челюсть. Но… если люди равны, то при чём тут какая-то порода и гнилая кровь? Наверное, просто пошутила, к слову пришлось.

Не будет же родная мать делить братьев как сорта колбасы?

Елена улыбнулась, вспомнив, как мило Пашка ухаживал за ней, провожая по ночам – и нарисовала на заплаканном от дождя окне большое сердце.

Когда она вышла из комнаты, ливень взорвался руганью, повторяя последние слова свекрови:

– Гнилая порода! Гнилая кровь! Я сказала – ты услышала!

***

Утро проснулось, зевнуло, озорно улыбнулось сквозь облака янтарной дорожкой и, не найдя ничего особенного в спящем городе, решило пошалить в доме, пуская сквозь окна разведчиков-лучей.

Солнечные партизаны сразу увидели скачущее на кровати русоволосое чудо и решили затаиться. Придумать новые шалости, чтобы из них собрать побольше приключений и выманить конфет.

Но им не повезло.

– Папа, папа! Смотри, какой зайчик, – Анютка с восторгом смотрела на причудливый золотистый узор на окне. – Почему он ползёт так осторожно? Подкрадывается?

– Потому что весна летит в гости, – улыбнулся отец, радуясь выходному – работа охранником прилично выматывала, поэтому сегодня хотелось отдохнуть и забыть обо всех проблемах. – А это значит…

– Ты вспомнишь про обещание и сегодня повезёшь нас в зоопарк? В зоо-парк! Супер-пупер-дупер-кварк! – огромные синие глаза девочки вспыхнули такими радостными огоньками, что Павел рассмеялся и поцеловал дочурку в макушку.

– Ну конечно! Сейчас только покушаем – и поедем в зоопарк. Кто поможет маме приготовить? Папа сегодня усталый, без помощи не сможет ни одного тигра победить. Съедят меня вместе с зарплатой. Кто поможет и накормит… будущего водителя зоопарка?

- Это я-а-а-а! Только я! – Анечка поскакала на кухню с такой скоростью, словно от этого зависела Самая Важная в мире поездка в зоопарк, судьбя сказочных тигров и спасение планеты от сумасшедших водителей. – Мы вкусняшки поедим! И к зверушкам полетим!

Чики-брыки! Мусики-пусики! Кто не с нами – всем по шее!!!

Еремеев улыбнулся, наблюдая за дочерью. Но тут ударом по сердцу вспомнился последний разговор с матерью. Властные крики. Давление на жалость. И снова любимый, несравненный младший.

Такое ощущение – они из разной породы странных зверей. Павел голодным львом сидел в клетке, развлекая родню. А мать и Витюша с плотоядными ухмылками показывали на него пальцем, хохоча с каждой минутой находя всё больше поводов для превосходства над ним.

Таким блохастым и безродным.

В душе заскреблась тревога, требуя Павла открыть замок и выпустить её. Выпустить и оборвать все проклятые ниточки, за которые его столько лет дёргают, словно куклу в дешёвом театре.

***

Елена налила аппетитный, щекочущий ароматом борщ. Анечка достала банку со сметаной и положила папе (Самой Большой деревянной ложкой, похожей на перевёрнутый панцирь причудливой черепашки).

Отец улыбнулся, зачерпнул борща, но не успел донести ложку в рот, как раздался звонок телефона.

Проглотив пищу, Павел подошёл к телефону, от всей души надеясь, что кто-то ошибся номером.

Через минуту на лице Еремеева заиграли желваки, он схватил трубку так, словно та могла превратиться в ядовитую гадину и укусить его.

– Папочка! Папочка, что случилось? – Анютка никогда не видела папулю таким. Неужели трубка всё-таки укусила его? Злая, противная трубка! Мы её оставим на неделю без конфет, чтобы больше не говорила всякие гадости! И не портила папе настроение!

– Я к матери. Скоро вернусь, - бросил Павел, накидывая куртку. – Витёк опять надрался!

Девочка наморщила лобик, вздохнула и посмотрела на побледневшую маму: Анечка понятия не имела, что значило: «Витипятка рабадался», но по интонации почувствовала – сегодня никакого зоопарка.

Никаких львят, сказочно-полосатых тигрят и оленят, ласково забирающих вкусную травку прямо из рук через прутья решётки.

Совсем-совсем никаких. Вместо них будут только два наглых зверя – зубастый Витипятка и рогатый, похожий на упрямого носорога, вредный Р-р-рабадался.

Но папка их обязательно победит. Он вон какой сильный – поднимает Анечку и сажает на плечи как добрый великан. Что ему сделают эти витипятки? Трусливые они, только гадости по телефону кричать.

Вот и останутся без кривых бодучих рогов. Нечем будет обижать хороших людей…

***

Павел бежал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, а в голове звенели тревожные мысли, кусая и сверля кошмарными догадками.

Он вспомнил, как на Дне Рождения Анечки братец опять накидался. И глядя на Павла налитыми кровью глазами вдруг трахнул кулачищем по столу так, что жалобно зазвенели часы на стене.

– Все люди равны, понимаешь, братан? – стиснув зубы процедил он, почему-то до боли напоминая мать. – Все равны, как прыщи на жопе! Понял? Нет?

– Витя, успокойся. Сегодня праздник у дочери, – с трудом сдерживаясь, чтобы не съездить по наглой пропитой морде, попросил Павел. Всё-таки младший брат. Он постоянно нарывался со всеми, пытаясь навязать своё превосходство после воспитательных манипуляций матери. Но братьев не выбирают – нужно подавать пример, а не мериться дурью. У Ленки вон уже глаза заблестели. Хотя пригласить Виктора было её идеей. Она всё хотела помирить семью, склеить давно разбитые осколки даже если они резали ей пальцы в кровь.

– А-а чё успокойся? Чё успокойся-то? Или я не прав?! – младший выпятил широкую челюсть, с вызовом глядя на брата. – Все люди равны до последнего идиота. А может, ты не согласен?

– Успокойся, – одёрнул его Павел, а в голове голосом матери как удары кнутом просвистело продолжение «лекции о дружбе и равенстве человеческих пород». Елена с побледневшим лицом подскочила, положив ему руку на плечо. – Давай не будем портить ребёнку праздник, хорошо?

– Хо-ро-ш-ш-шо… – кивнул Виктор, словно боднув старшего брата, который обязан был согласиться. И как в детстве признать превосходство младшенького любимчика. У него же семья, сука! Ты глянь, какой деловой стал! Выбился в люди и решил, что человеком стал? Не-е-ет! Забыл, как мать его строила. Всё забыл Пашка. Ничего, мы люди не гордые – напомним…

– Вот и замечательно! Вы такие… нарядные сегодня! Такой праздник устроили для Анечки! – Елена взяла тарелку с салатом, накладывая Виктору двойную порцию. Когда тот жевал – на время пропадало желание меряться характером, чтобы потешить внутреннего зверька, избалованного Натальей Петровной.

– Так во-от Пашенька… запомни раз и навсегда… – Виктор поднял на брата налитые кровью глаза. – Семья там, жена и салатики. Это чудесно. Гордись! Не, я серьёзно! Можешь гордиться! Ха!

– Паша… – прошептала Елена, умоляя вставшего мужа, чтобы тот не вмешивался. Еремеев стиснул зубы и присел, увидев, как увлечённо Анечка собирала подаренный зоопарк, с деловитой непосредственностью стараясь найти место для каждой зверушки. Ни к чему на ребёнка вываливать всю семейную чернуху. А Витёк повоняет – и свалит, оставив в душе свежую рану. Ни первая, ни последняя. В семье не без уродов.

– А чё ты так побледнел? Жена к юбке привязала или салатики вместо мозгов остались. Уже не дают родного брата выслушать? – младший оскалился, почему-то напоминая волка, озлобленного на весь мир. Именно сейчас Елена с удивлением отметила – Пашка выглядит гораздо моложе, хотя сам на три года старше. Виктор не мог смириться, что старший вопреки унижениям матери выбился вперёд. Сумел переломить в себе ребёнка-изгоя. А значит, нужно поставить его на место.

– Дают. Мы одного тебя весь день слушаем, умник, – улыбнулся Павел, стиснув дрожащую вилку. – Кажется, ты собирался уходить?

– Пашенька, ты только не забывай главное. Да, семья-дети-дом. Это достижение. Мирового, сука, масштаба! Не, я серьёзно – мирового! Медаль тебе и орден на жопу! Но запомни: все люди равны. Так? Так или нет? Та-а-а-ак! – ласково пропел Витюша, меняясь в лице. И тут же заорал, швырнув в Елену ложкой. Стройная, неконфликтная сука бесила его, заставляя вспомнить дурочек, стелившихся под него в юности. Ох и драл он этих наивных куриц – до визга драл, бросая измотанных и в соплях. Ни на одной не собирался жениться, а в этом был виноват братец с его грёбаным спокойствием, чистым домом и сраными салатиками. – Но есть люди, а есть порода! Уяснил? И никакая жена, дом или ребёнок не изменят тебя! Понял? Не изменят, если ты беспородное дерьмо! А настоящий мужик всегда прав! Я всегда прав! Живи с этим, Пашенька! – Виктор грохнул кулаком по столу.

– Вот… и поговорили, – вздохнул Павел, продолжая сжимать вилку, когда братец свалил, грохнув дверью.

– Ох, это моя вина, – прошептала с грустной улыбкой Елена, осторожно забрав несчастную вилку из рук мужа. – Не нужно было его приглашать. Хотя… брат всё-таки.

– Да не бери в голову. У нас такие… цирковые представления – семейная традиция, – скривился Павел и осторожно, чтобы Лена не видела, сплюнул в платок – слюна оказалась красной от крови. От волнения он прикусил язык, чтобы не устраивать скандал.

– Па-а-ап! А что значит «цирковые семьи»? – подскочила Анечка, питающая нежную любовь к любой живности. – Это как в зоопарке, да? Про львят или лошадок?

– Да, – Павел посадил дочку на колени и обнял так, словно кто-то собирался отнять ребёнка. – Про всех сразу. Это значит: «С Днём Рождения». Тебе понравился праздник?

– О-о-очень! – глаза девочки загорелись от восхищения. – Особенно тортик и домик для зверушек! А тебе, папа, кто нравится в моём зоопарке?

– Лев, конечно, - засмеялся Еремеев, но его глаза потемнели. – Он сожрёт всех, кто его бесит…

***

Сверху раздался отчаянный вопль матери.

Еремеем стрелой промчался по лестнице и, достав ключ, быстро открыл дверь.

Замер на несколько секунд, не в силах поверить глазам. Все детские обиды пронеслись перед глазами хороводом унизительных упрёков. Он постоянно напоминал матери первого мужа.

Интеллигентного Тихона Владимировича мамуля надкусила и наступила на горло, даже не поморщившись. А теперь Витюша решил устроить настоящий зверинец, отыгравшись за День Рождения.

Счастье ребёнка ранило словно ножом породистую и характерную натуру братца…

***

Елена сидела за стареньким фортепиано, играя «К Элизе». Ноты почему-то получались немного дёрганными, явно пытаясь придумать что-то из рока. Странно, Еремеева неплохо знала эту композицию – но сегодня она решила явно показать характер.

Ну что же, музыка любит ласку и терпение. К ней просто нужно найти подход.

Анютка возилась рядом, рассматривая зверушек из нового игрушечного зоопарка. За окном шептал весенний дождь, барабаня по окну. Получалась любопытная гармония музыки и звонкого ливня.

- Ой! – вскрикнула девочка, подняв две фигурки. Лев выглядел настоящим. Такой гривастый мурсавец с кисточкой на хвосте. А вот львица презрительно щурилась на Анечку, напоминая бабушку, когда та требовала «пороть эту сопливку». Не львица, а целая… львища!

– Ты что, доча?

– Мам, а лев может дружно жить вот с такой вредной львищей? – она показала маме фигурку.

От неожиданности Елена вздрогнула и ударила по клавишам, взорвав атмосферу резкой фальшивой нотой. Казалось, безобидная фигурка ожила в отсветах молний, оскалив зубы.

***

От увиденного внутри Павла всё похолодело: мать с перекошенным лицом сидела на ковре, обливаясь слезами. Рядом, размахивая то ли палкой, то ли сломанной ножкой от табуретки стоял Витёк и орал что-то нечленораздельное.

Еремеев бросился к брату, загораживая мать – даже не думая, что Виктор, весивший больше центнера мог легко разбить ему голову.

– Ты кххто-о? – зарычал младший, не узнав брата. – Да я тебя-а-а! Раздавлю как блоху!

Ручка от табуретки взмыла вверх.

И опустилась на голову Павла, который склонился над плачущей матерью.

***

– Мама-а-а! – завопила Анечка, сжав кулачки. Яркие фигурки зверушек покатились по полу. Лев упал на спину, безвольно вскинув лапы. Зубастая львища лежала рядом, скаля зубы.

– Что доча? – Елена подбежала к ребёнку и прижала к груди. – Что случилось?

– Я не хочу, чтобы папа туда ехал! Ехал один! Не хочу! Там злая львища и Витипятка. Они давно хотят его съесть.

– Глупости какие. Всё будет хорошо, солнышко, – мама погладила непоседу по русой головке. – Просто дяде Вите… плохо. Папа ему поможет, потом приедет к нам…

– Нет никакого «дяди Вити». Там – Витипятка! И он – рабадался! Пусть папа вернётся, не хочу, чтобы он туда! Пусть вернётся скорее! Не хочу их всех! Не хочу! Не хочу-у-у!!!

– Да что с тобой, малыш? – Елена побледнела, губы задрожали, но женщина старалась не повышать голос.

– Витипятка… рабадался, – на глазах девочки выступили слёзы. – Он р-рабадался, р-р-рабада-ался! А львища давно ждала этого, чтобы поссорить двух львят!

– Какой… кто бодался, малыш? Что с тобой? Это от непогоды?

– Витипятка! Рабадался! Они хотят съесть моего папу! Также, как они съели дедушку! Почему ты меня не слышишь?

Анечка села на пол, обхватив коленки руками, и зарыдала.

***

Павел обернулся, интуитивно выставив руку. Её обожгло ударом такой силы, что раздался треск – обломки палки разлетелись по полу.

– Вии-и-итюша-а-а, – заревела мать. – Павлик, не надо! Отпусти его! Он твой брат!

Еремеев поднялся и, увидев, что брат вновь поднимает руку, быстро двинул его здоровой левой рукой в челюсть.

Виктор охнул и рухнул на пол, словно мешок с навозом.

– Ты что же творишь, а? Руку на мать? Сдурел уже, все мозги пропил!

Чувствуя, как внутри всё загорается бешеным пламенем, Павел схватил младшего брата и потащил по прихожей к двери.

Наталья Петровна вскочила, позабыв про боль и закричала так, что у Еремеева заложило в ушах.

– Не смей, Павел! Не смей! Я приказываю! Больше ты мне не сын! Не сын!

Еремеев что-то пробормотал и, поднатужившись, спихнул вяло сопротивляющегося братца с лестницы.

– Посиди тут. Может, ума наберёшься! Задолбали твои запои!

– Витю-у-ушенька-а-а, – всхлипывая, Наталья заковыляла вниз по лестнице к младшему сыну. – За что он тебя, сволочь? За что, изверг? Ты же мой родненький…

***

Когда после звонка мужа Елена приехала в квартиру свекрови, то увидела картину, которую запомнила на всю жизнь.

Виктор сидел на диване, держась за опухшую челюсть, и потягивал вино из бутылки. Рядом охала и хлопотала мать, напоминая прихрамывающую наседку перед большим наглым цыплёнком.

От этой мысли на лице Елены появилась слабая улыбка, но тут же исчезла, едва она увидела Павла. Лицо бледное, правая рука висела тряпкой, губы нервно подрагивали, а в глазах блестело такое отчаяние, что на душе стало нехорошо.

– А что… случилось у вас?

– Случилось! Я тебе парня нормального отдавала, а какого садиста ты из него сделала? На родного брата руку поднял! Чуть не убил! Псих настоящий! Ненавижу вас! Вот что гнилая порода делает! Гнилая кровь!

– Простите, но я тут здесь…

– Да ты Пашку всегда настраивала против Витюшеньки! Всё знаю… младшенький – прелесть у меня. Золото, а не сын! Пусть на твоей совести будет! Поссорила двух родных братьев, стерва малахольная! – Наталья Петровна скрипнула зубами с такой злостью, что у Елены закололо сердце.

Тем временем Виктор, ухмыляясь и почёсывая опухшую челюсть, продолжал пить вино, причмокивая и самодовольно улыбаясь.

– Зачем вы так? – тихим, слегка дрожащим голосом спросила Елена. – Вы просто не любите Павла, а этому алкашу потакаете во всём. Ничего бы не случилось, если бы вы младшего воспитывали как следует!

– Ты… ты меня ещё учить собралась?! Я жизнь прожила! Двух богатырей воспитала! Не то, что ты – сопливку избалованную растишь! А я сама воспитала! Ой, и правда, что это я, ссориться не будем сейчас, – вдруг спохватилась свекровь, заметив, как заиграли желваки на лице Павла. – Давайте чайку? Что же это я… эх, нервы, старая совсем.

По изрезанному сетью морщин лицу женщины потекли слёзы. Елена с удивлением смотрела на старушку несколько секунд, пытаясь понять, в чём причина такой резкой перемены: за годы общения она привыкла к манипуляциям и фальши, но так и не научилась ограждать себя от неожиданных истерик. В каждой фразе чудился подвох, желание уколоть или унизить, чтобы показать своё «породистое превосходство».

Через минуту Елена смягчилась, взяла трясущуюся руку свекрови и погладила, не зная, как ещё успокоить.

– Он… младшенький мой, Витю-у-ушенька, – продолжала всхлипывать Наталья. – Знала бы ты, сколько намучалась с ним… непутёвый, вспыльчивый немного, дурной… а никто не знает, какое золото он внутри! Чистое золото, да! Настоящий мужчина! Сейчас таких и по пальцам руки не сочтёшь… Витюшенька мой…

***

После долгой беседы, на семейном совете заключили нервное перемирие. Павел выглядел так, словно постарел на несколько лет. В потемневших глазах блестела такая боль, что Елена вспомнила про странные слова дочери: «Они хотят съесть его, как и дедушку»

Виктор лежал на диване и громогласно храпел, посасывая толстый, похожий на опухшую сардельку, палец.

Наталья Петровна охала, перечисляя достижения младшего сына – так погорельцы рассказывают про дом, от которого осталось одно пепелище.

– Мои милые манипуляторы, – с грустной улыбкой заметил Павел, выходя из подъезда своей бывшей квартиры.

– Упыри они, вот кто. Самые родные знают, как больнее укусить, – прошептала Елена.

***

– Если бы ты не приехала, я бы, наверное, с ума сошёл от этого дурдома, – признался Павел, когда Еремеевы шли к автобусной остановке. – Извини за бардак. Семейка у меня с бзиками, – он вздохнул. – Да и я виноват: не надо было руки распускать. Сорвался.

– Да уж, – Елена взяла мужа под руку. – У меня похожая история: младший брат наркоманил, мы с мамой немало помучились, чтобы его выходить. Мама ради него все вещи продавала, лишь бы угодить.

Однажды у него случилась ломка и он с ножом кинулся на маму – глаза дикие, совершенно не понимал, что творит. Я тогда встала между ним и мамой и, – Елена сглотнула. – Просто молилась про себя. Никогда не забуду, как Влад бешено завизжал, сжимая в трясущейся руке нож, как вздулась вена на его шее, а глаза налились кровью. Мне до сих пор это снится по ночам.

Потом брат опустил нож.

Елена несколько минут молчала, а слёзы в её глазах говорили больше любых слов. Павел обнял жену.

– Наверное, повезло… или, может, Господь услышал тебя. Фу-у-х, ну и сцена!

– Я уверена, что услышал. По ночам мне часто снится брат с ножом и преследует, обещая «завершить дело». Я просыпаюсь в слезах и утыкаюсь тебе в плечо. Знаешь, самые близкие люди могут причинить самую страшную боль.

– Ты никогда не рассказывала об этом, - Павел с удивлением посмотрел на жену. – Даже мои проблемы с братом не такие тяжёлые. Во всяком случае, если бы мать не потакала ему.

– Я боялась, что ты посчитаешь мою семью неблагополучной, – с грустью улыбнулась Елена. – После слов твоей матери я чувствовала себя «бракованной породой». Таким зверьком, который годится только для пинков. Странно, а теперь мне полегчало, когда всё выложила теперь. Мы сегодня выгнали всех скелетов из шкафов.

– Сегодня настоящий день открытий, – Еремеев устало улыбнулся. – Никогда не знал, что ты у меня психолог.

– Ещё какая. Сегодня я поняла, что не позволю родне сожрать тебя морально.

– Ого! Моя маленькая львица, – засмеялся Павел. Надо же, хрупкая, интеллигентная с виду Елена, сейчас и правда напоминала хищницу, готовую за него вцепиться любому в глотку. Им пришлось столько пройти через жестокие манипуляции родных, чтобы научиться ценить друг друга. Два сапога пара.

– Не смейся. Если мышку вывести из себя, она иногда может превратиться в дракона, – Елена уткнулась носом в грудь мужа как обычно делала, просыпаясь после кошмаров.

– Только знаешь, что?

– Да? – в глазах Елены появился испуг.

– Не жди следующие семь лет, чтобы рассказать о другом секрете. Например, как ты превращаешься в милого голодного дракончика и по ночам охотишься на деспотичных соседей. Спасая мир от тирании, неврастеников и сломанных табуреток.

– Договорились! Я сразу расскажу, кому за тебя откушу голову и подброшу твоей матушке!

– О, представляю, как она обрадуется! – Павел ухмыльнулся и засмеялся от души впервые за эти две недели.

Еремеевы с минуту постояли в задумчивости, с минуту пристально смотрели друг на друга, кивнули, затем взявшись за руки, молча пошли к автобусной остановке.

Иногда такое молчание красноречивее многих слов, когда с души свалились огромные камни.

И только тёплый весенний дождь понимал их. В отблесках фонарей струи воды напоминали блестящие нити, связывающие прохожих, ночную улицу, загадочно мигающие окна домов и кварталы-шпионы.

Скромного города милых манипуляторов.