После ливня

Тот ручей на картах не числился, хотя и существовал, наверное, ещё с ледникового периода, но свою настоящую, великую разделительную силу он обрёл лет тридцать назад. Именно тогда Игнатыч и Семёныч – соседи по дачному посёлку «Рассвет» – начали Великую и Бессмысленную войну из-за межи.

Причины уже смазались временем, как старая надпись на заборе. Кто-то вспоминал про смородиновый куст, самовольно перебравшийся на чужую территорию корнями. Кто-то – про неудачно брошенную лопату, задевшую парниковую плёнку. Суть была не в этом. Суть была в том, что обида, мелкая и нелепая, прижилась, обросла привычкой, как пруд тиной. Она стала удобным объяснением всему: и плохому урожаю, и пасмурному лету, и ноющей пояснице. Во всём был виноват сосед.

Их участки были зеркальным отражением друг друга: аккуратный домик, грядки-линеечки, яблоня у крыльца и сарай у задней границы. А между ними – ручей. Неширокий, в обычные дни больше похожий на лужу с течением, которую и перешагнуть можно. Но он был Ватерлоо, Березиной и линией фронта. Через него был перекинут пешеходный мостик. Когда-то, в эпоху довоенных отношений, его сколотили вместе, на радость детям и жёнам. Теперь каждый считал своей ровно половину, до срединной, невидимой, но остро ощутимой точки. Даже скрип половиц под ногами звучал по-разному: на своей стороне – привычно, на чужой – вызывающе.

Их жизнь шла параллельными курсами, никогда не пересекаясь. Утром, в семь, Игнатыч выходил на крыльцо потягиваться. Ровно через минуту, будто в противовес, на своём крыльце возникала угрюмая фигура Семёныча. Один шёл за водой к колонке слева от моста, другой – справа. Они копались в огородах, повернувшись спиной друг к другу, но с точностью радаров чувствуя малейшее движение на той стороне ручья. Вечером, сидя на своих скамейках, они курили, глядя куда угодно – на лес, на небо, на свои грядки, – только не через ручей. Звуки их жизни были единственным диалогом: стук топора Игнатыча отвечал на шум насоса Семёныча; свист его чайника на плите – шипению примуса у соседа.

Война велась молча, но с железной дисциплиной. Иногда казалось, что они уже и не люди, а два старых мшистых валуна, вросших в свои берега, обречённых вечно измерять друг друга немым укором. Мост между ними был не дорогой, а напоминанием. О том, что связь есть, но она сломана, перебита. Он скрипел от каждого шага, будто жалуясь на эту непосильную ношу – быть единственным связующим звеном в мире, где решили забыть, как говорить.

А в тот вечер небо потемнело неестественно быстро. Воздух застыл, густой и мокрый. Первые тяжёлые капли упали на высушенную землю со звуком, похожим на шипение. А потом хлынуло. Это не был дождь, а водопад, обрушившийся с небес на «Рассвет». Вода ревела в желобах, хлестала по крышам, сбивала цветы с клумб. И главный, самый весомый голос был у ручья. Из тихого, сонного потока он за час превратился в гневного коричневого зверя, который рвал свои берега когтями из пены и нёсся, круша всё на своём пути.

Мостик держался до последнего, скрипя и постанывая под напором брёвен и мусора. А потом, с глухим, влажным хрустом, его не стало. Только тёмная, бурлящая пустота между двумя берегами, которые внезапно стали чужими, как разные планеты.

Игнатыч и Семёныч, каждый у своего окна, смотрели на это опустошение. И в ту ночь, сквозь рёв стихии, им впервые за много лет было не до мыслей о соседе. Было тихо и пусто внутри, как на нейтральной полосе после боя.

***

Утро пришло тихое и пристывшее. Воздух, вымытый ливнем, был влажным и холодным, пахнул мокрой землёй и прелой листвой. Тишина стояла звенящая, неестественная после вчерашней какофонии.

Игнатыч вышел на крыльцо первым. Его взгляд скользнул по знакомой картине: грядки, как после нашествия, прибиты к земле, томаты повержены в грязь, забор покосился. Но это было мелочью. Он подошёл к краю своего берега и застыл.

Там, где ещё вчера был скрипучий, но привычный мостик, зияла пустота. Ручей, уже поутихший, всё ещё нёс мутные, глинистые воды, подмывая осыпавшиеся края. На том берегу торчали, как обглоданные кости, два столба от его половины моста. Половины Семёныча тоже не было.

Он услышал с того берега шаги. Медленные, тяжёлые.

Семёныч вышел из-за угла своего дома. В старой телогрейке, в сбитой на затылок картузе. Он тоже остановился у кромки воды. Его глаза совершили тот же путь: разрушенный берег, размытая гряда лука, груда хвороста, застрявшая у бывшей опоры. Потом его взгляд медленно поднялся.

Они смотрели не друг на друга, а сквозь то место, где был мост. И в этой пустоте что-то сломалось. Все их ритуалы, всё тщательно выстроенное равновесие вражды. Не стало линии фронта. Не стало самой границы, которую можно было охранять или ненавидеть. Были два старика на двух размытых островах, а между ними – бурлящий, но неширокий поток. Враг исчез. Остался только сосед, такой же промокший, пострадавший и беспомощный перед лицом того, что натворила вода.

В глазах Игнатыча не было привычного едкого огонька. Было усталое принятие. «Вот, – говорил его взгляд, – до чего дожили. И мост-то смыло». Семёныч, казалось, читал эти мысли. Его губы, обычно плотно сжатые, чуть разомкнулись. Он не кивал, просто смотрел на пустоту, на свою разруху, на чужую разруху. И в этой тишине, тяжёлой, как мокрая глина, родилось движение. Почти рефлекторное.

Они развернулись. Один – на восток, другой – на запад. Не оглядываясь, не сговариваясь, будто давно отрепетировав этот немой сценарий, они направились к своим сараям. Скрипнули ржавые петли – сначала у Игнатыча, через три секунды – у Семёныча.

Игнатыч в полутьме сарая, пахнущего старым деревом и краской, отодвинул ящик с инструментами. Его руки, мозолистые и узловатые, на ощупь искали не пилу и не топор. Они упёрлись в две длинные, плотные, хорошо обструганные еловые доски. Он припас их когда-то для… даже не помнил для чего. Просто хорошие доски. Он вытащил их, взвалил на плечо. Тяжело. Пошел к выходу.

Семёныч в своём сарае, где пахло бензином и яблоками, потянулся к полке над верстаком. Его пальцы, не глядя, обхватили рукоятку тяжёлого молотка с облезлой синей краской на обухе. Рядом лежала консервная банка, доверху набитая крупными, ржавыми гвоздями-сотками. Он взял и то, и другое. Молоток за пояс, банку в руку.

Они вышли почти одновременно и двинулись к ручью. Несли своё оружие – но не для войны. Доски легли на землю у самой воды с лёгким стуком. Банка с гвоздями поставилась рядом на камень с металлическим лязгом.

Они встретились взглядом – коротким, оценивающим. Не было улыбок, не было кивков. Было молчаливое, суровое согласие на перемирие ради общей цели. Игнатыч махнул головой в сторону своих досок, потом указал подбородком на старые, полувыдернутые сваи. Семёныч хмыкнул – не в насмешку, а в знак того, что понял.

И работа закипела. Вернее, началось неторопливое, сосредоточенное действо. Игнатыч, кряхтя, приладил первую доску к уцелевшим опорам со своей стороны, проверил глазным уровнемером. Семёныч, сняв картуз и расстегнув телогрейку, подошёл к своим сваям, достав молоток. Первый удар прозвучал звонко и уверенно, заглушая журчание воды. Это был первый за много лет звук, который не разделял, а связывал эти два берега.

***

Словесная тишина, стоявшая над ручьем, была теперь иного свойства. Она не была враждебной или неловкой. Она была рабочей. Наполненной смыслом, который заключался не в словах, а в звуках: в тяжёлом сопении, в скрипе добротного дерева под железом, в точных, ритмичных ударах.

Они не договаривались, кто что делает. Получалось само собой. Игнатыч, как владелец материала, взял на себя разметку и подгонку. Он, кряхтя, опускался на корточки, прикладывал доску, щуря один глаз и проверяя уровень другим. Потом кивал, коротко и деловито. Это был сигнал.

Семёныч, с молотком в руке, был двигателем и крепежом. Он не просто забивал гвозди, а впечатывал их в дерево – по два, по три на соединение, с каким-то внутренним знанием, где нужна прочность, а где можно сэкономить силу. Каждый удар был звонким, чистым, без содрогания доски. Игнатыч, слыша эту музыку, впервые за долгие годы подумал, что у соседа то руки не только злые, а ещё и золотые. Мысль мелькнула и растворилась в сосредоточенности, но осадок остался – уважительный.

Они двигались с разных берегов навстречу друг другу, и это было похоже на сложный немой танец. Когда нужно было перекинуть тяжёлую балку, Игнатыч упирался в свой конец, а Семёныч, перейдя по уже закрепленным доскам, принимал другой. Их пальцы почти не касались. Они держали бревно в сантиметрах друг от друга, чувствуя его вес и баланс всем телом. В тот момент, когда балка легла точно в паз, они одновременно выдохнули. Это был их первый общий вздох за тридцать лет.

Солнце поднялось выше, разогнало утреннюю сырость. Игнатыч скинул пиджак. Семеныч, увидев это, через минуту расстегнул ворот рубахи и завернул рукава. Никакого соревнования. Просто стало жарко от работы.

Один раз Игнатыч, отпиливая лишнее, не удержал доску, и она съехала к воде. Не думая, Семёныч шагнул вперед и ногой, в тяжелом кирзовом сапоге, ловко поддел торец, не дав ему упасть в поток. Игнатыч лишь хмыкнул – спасибо, мол. Семёныч в ответ провел рукавом по лбу.

Обед они устроили, не сговариваясь, в разное время. Игнатыч ушёл к себе на десять минут, вернулся с ломтём чёрного хлеба и кружкой остывшего чая. Семёныч, пока тот работал, сидя на своем берегу, жевал бутерброд с салом, глядя на уже проступившие контуры моста. Он был шире прежнего. Крепче.

К середине дня основная часть была готова. Оставалось настелить поперечные планки для устойчивости. И тут произошёл первый за день спор. Беззвучный.

Игнатыч показал рукой: клади вот так, с разбежкой. Семёныч нахмурился, покачал головой и показал по-другому: с равным промежутком, для лучшего сцепления. Они с минуту молча смотрели друг на друга поверх почти готового моста. Не враждебно, а как два мастера, отстаивающие свой метод. Потом Игнатыч пожал плечами – делай как знаешь. Семёныч кивнул и принялся настилать доски своим способом. Игнатыч наблюдал. И через пять минут, скривив губы в подобии усмешки, признал про себя: да, так действительно лучше.

Когда последняя планка была прихвачена гвоздями, они остановились. Стояли на своих берегах, разделённые теперь не пустотой, а почти завершённой работой. Руки в мозолях и занозах, спина гудела от непривычного напряжения. Они вытерли рукавами лица, отдышались. И впервые за этот долгий день просто посмотрели на то, что сделали.

Мост стоял. Не шаткий скрипучий трап, а крепкое, основательное сооружение. Брусья лежали ровно, доски прибиты на совесть. Он даже не прогибался под тяжестью их взглядов.

Игнатыч перевел взгляд с моста на Семёныча. Тот смотрел на свою работу оценивающе, строго, но в уголках его глаз читалось глухое удовлетворение. Он поймал взгляд соседа.

Игнатыч кивнул один раз, чётко. Не «спасибо», а «работа сделана». Или даже «мост есть».

Семёныч замер на секунду. Потом его рука медленно поднялась к голове. Он снял свой помятый картуз, на мгновение задержал его в руке, и опустил. Это был не поклон, а заслуженное признание. Равного – равному. Мастера – мастеру.

***

Мост стоял. Свежее дерево, ещё пахнущее смолой и сарайной прохладой, золотилось в косых лучах заходящего солнца. Вода под ним, совсем успокоившись, тихо журчала, будто извиняясь за вчерашний разгул. А они стояли на разных берегах. Разделённые теперь не пропастью, а плодом собственного труда.

Кивок. Снятый картуз. Этих жестов хватило, чтобы поставить точку в строительстве. Но что делать дальше? Привычный сценарий кончился. Тридцать лет следующей репликой в их немом диалоге был бы поворот спиной и уход в дом. Но сегодня спина не поворачивалась. Ноги, уставшие и тяжёлые, словно вросли в землю у этих новых, ещё не тронутых ногой досок настила.

Тишина снова нависла между ними, но теперь она была не рабочей, а неловкой. Полной невысказанного. Они смотрели на мост, на свои заскорузлые, в царапинах и пятнах ржавчины руки, куда угодно, только не друг на друга. Горло у Игнатыча першило от древесной пыли и напряжения. Он сглотнул, и звук вышел хриплым, грубым. Затем прокашлялся, будто расчищая путь не только для воздуха, но и для слов, давно не произносимых в этом направлении.

– Чайку бы, – выдохнул он наконец, и голос его звучал чужим, подсохшим от молчания и труда. Это не было приглашением, а озвучиванием факта, таким же очевидным, как и то, что мост теперь крепок. Чай был бы сейчас кстати.

Семёныч вздрогнул, будто от неожиданного скрипа половицы. Его взгляд, блуждавший по воде, резко метнулся к соседу. В его глазах мелькнула старая, привычная подозрительность, тут же погашенная усталостью и абсурдностью ситуации. Он провёл ладонью по щетине на щеках. Ответ получился не сразу, он родился из того же прагматичного словаря, которым они только что строили.

– У меня сахар кончился, – буркнул он. Фраза прозвучала почти как жалоба, как отмашка. Старый рефлекс – найти препятствие, условность. Но в контексте нового моста это было уже не «нет», а «да, но». Признание, что для чая нужны две составляющие, и одна из них у него отсутствует.

У Игнатыча в уголках глаз, обветренных и морщинистых, дрогнула какая-то тень. Не улыбка. Скорее, понимание правил этой новой, странной игры.

– У меня есть, – просто сказал он. Три слова. Констатация другого факта. Между ними возникло уравнение: один берег даёт сахар, другой – чай. Логика моста требовала завершения.

Игнатыч сделал шаг вперёд. Не к краю, а прямо на новую, пахнущую деревом доску. Она не скрипнула. Она плотно, с глухим, уверенным стуком приняла его вес. Он не смотрел на Семёныча. Он смотрел под ноги, будто проверяя надежность каждой связи, каждого гвоздя, который они вбивали вместе. Шаг, ещё шаг. Он вышел на середину пролета, ту самую, невидимую черту, которая раньше делила старый мост на «своё» и «чужое». Он остановился на ней, почувствовав под подошвой стык двух досок, прибитых с разных берегов.

Потом поднял голову. Семёныч стоял на своём берегу, не двигаясь, наблюдая. Его лицо было непроницаемым. Игнатыч глубоко вдохнул и сделал следующий шаг. Уже на ту часть настила, которую прибивал Семёныч. Доска поддалась чуть иначе, с едва уловимым отзвуком. Но держала.

И вот он был там, на чужом берегу. Не как захватчик, а как гость. Строитель, перешедший проверить качество работы с другой стороны.

Они стояли в метре друг от друга. Пауза длилась вечность.

– Ну что, – хрипло нарушил тишину Игнатыч, – покажешь, где у тебя чайник-то?

Семёныч выдохнул. Какое-то напряжение спало с его плеч, растворилось в вечернем воздухе.

– Покажу, – кивнул он коротко и, развернувшись, негромко бросил через плечо, уже направляясь к дому: – Только сапоги оботри. Полы мыл недавно.

Это было сказано таким привычным, брюзжащим тоном, что Игнатыч даже фыркнул. Не злобно, почти по-дружески. Он тщательно обтёр сапоги о жесткую траву у края, бросил последний взгляд на свой берег, на темнеющий ручей, на крепкий, новый мост, связывающий теперь не два участка, а два молчаливых соседа. И пошёл следом, туда, где в окне уже мерцал жёлтый, приглашающий свет лампы накаливания.

***

Крыльцо Семёныча скрипнуло под сапогом Игнатыча точно так же, как и его собственное. Мир вращался вокруг знакомых осей, но почему-то казался чуть смещённым. В прихожей пахло кожей, печным теплом и сушёным укропом – обычный дачный запах, но сегодня он ощущался острее, как будто Игнатыч впервые за тридцать лет по-настоящему его вдохнул.

– Проходи, – пробурчал Семёныч, указывая жестом на открытую дверь в кухню. Сам задержался, чтобы скинуть грязные сапоги.

Кухня была небольшой, заставленной банками с прошлогодними соленьями. Стол, покрытый клеёнкой с выцветшими розами, был чистым. Игнатыч стоял посредине, не зная, куда деть руки, и смотрел на старый эмалированный чайник на остывшей плите.

– Сейчас растоплю, – сказал Семёныч, протиснувшись мимо него к печке. – Садись, чего стоишь как чужой.

А я и есть чужой, – чуть было не сорвалось у Игнатыча, но он промолчал и осторожно опустился на краешек стула. Он наблюдал, как сосед ловко, привычными движениями, смял в комок газету, уложил щепки, чиркнул спичкой. Огонь вспыхнул, осветив на мгновение суровое, обветренное лицо Семёныча. Лицо знакомое до каждой морщины и одновременно – незнакомое. Игнатыч видел в нём всегда лишь маску недовольства, а сейчас это было просто лицо уставшего мужчины, растапливающего печь.

– Сахар-то доставай, – напомнил Семёныч, не оборачиваясь, подкладывая в огонь полено.

Игнатыч полез за пазуху куртки, висевшей на спинке стула. Там, завёрнутый в чистую газету, лежал аккуратный кусок колотого сахара-рафинада, припасённый на всякий случай. Он развернул бумагу и поставил сахар на стол рядом с пустым стеклянным блюдцем.

– Колоть чем есть? – спросил Игнатыч.

– Сейчас организуем, – кивнул Семёныч.

Семёныч открыл шкафчик, достал жестяную банку с чаем. Потом, покопавшись в ящике под столешницей, вытащил на свет стальные щипцы для колки сахара и принялся методично дробить кусок. Сначала примерившись, он с лёгким, привычным нажимом сдавил щипцы – раздался сухой, отчётливый щелчок, а затем тихий хруст. Кусок аккуратно распался на несколько ровных частей. Он повторил движение ещё раз, дробя сахар уже на более мелкие, подходящие для кружки чая кусочки. Мерное похрустывание заполнило комнату. Это был мирный, хозяйственный звук. Ничего общего со стуком молотка по гвоздю, но ритм был похож – такой же уверенный и нужный.

– Мост крепкий получился, – сказал Игнатыч, глядя на огонь в топке. Сказал не для комплимента, а просто чтобы заполнить тишину чем-то очевидным и безопасным.

– Да уж, не то, что прежний, – отозвался Семёныч, высыпая крошки сахара в розетку. – Тот давно пошвыривало. Жалеть было нечего.

И в этих словах не было злорадства, только простое принятие факта, что и утром у ручья. Старое – смыло. Новое – построили.

Чайник запел тонкой струйкой пара. Семёныч заварил чай в большом закопчённом заварнике, сверху укутал его мятым полотенцем.

– Погоди, сейчас настоится.

Они сидели в тишине, которая больше не была враждебной. Через окно было видно, как последний солнечный луч золотил верхушки яблонь на участке Игнатыча.

– У тебя яблоня-то, корневая поросль за участок полезла, – вдруг сказал Семёныч, глядя в ту же сторону. – Мешать будет, если не вырубить.

Раньше такая фраза прозвучала бы как объявление войны, обвинение в потворстве захватническим действиям со стороны яблони. Сейчас это прозвучало как совет к решению ещё одной общей проблемы.

– Знаю, – вздохнул Игнатыч. – Руки не доходят. Давно пора спилить ту кривую нижнюю ветку, она всю тень на твой крыжовник бросает.

– Бросает, – согласился Семёныч. И добавил уже почти деловито: – У меня пила острая есть. Может, завтра, если не заморосит?

Предложение повисло в воздухе, густом от пара и запаха чая с чабрецом. Оно было простым и практичным, как доска и гвозди.

– Может, – кивнул Игнатыч.

Семёныч налил чай в толстые кружки. Тёмный, душистый настой. Игнатыч взял свою, обжёгся, дунул. Положил в рот крошку сахара из общей кучки, запил глотком. Горячая сладость разлилась по телу, смывая остатки дневной усталости и странности момента.

– Ничего, – хрипло произнес Семёныч, пробуя свой чай. – Мост-то, значит, переживём.

Игнатыч посмотрел на него через край кружки. И впервые за много-много лет что-то похожее на усмешку тронуло его губы.

– Переживём, – сказал он. И это было уже не про мост. Это было про них.

Они допили чай не спеша, обсуждая, как лучше укрепить размытый ливнем берег у старой сливы и куда деть сломанную тачку Семёныча, у которой колесо совсем отвалилось. Говорили мало, по делу. Но каждое слово ложилось на свежее дерево нового моста, как еще один надёжный гвоздь.

Когда стемнело окончательно, Игнатыч поднялся.

– Ладно, пойду.

– Иди, – сказал Семёныч, не удерживая. И, помолчав, добавил уже на пороге: – Завтра, значит, насчёт яблони? Пилу захвати.

– Захвачу, – отозвался Игнатыч, натягивая картуз.

Он вышел на крыльцо. Ночь была чёрной, звёздной. Спустившись по ступенькам и повернув к ручью, к их новому мосту, он пошёл по нему медленно, чувствуя под ногами плотную, надежную связь досок. Не остановился на середине. Прошёл до самого своего берега и только там обернулся.

В окне соседского дома горел свет. Тот самый жёлтый квадрат, который он тридцать лет видел как знак чужой, отгороженной жизни. Теперь это был просто свет в окне. Свет, который можно было увидеть ближе, перейдя через ручей.

***

Ночь прошла непривычно тихо для обоих. Не потому, что не было звуков – за стеной по-прежнему копошились мыши, шумел лес, скрипели старые балки. Тишина была внутри. Та странная, просторная тишина, которая возникает, когда в голове наконец перестаёт звучать заезженная, горькая пластинка старых обид.

Игнатыч проснулся на рассвете, как всегда. Лежал, глядя в потолок, и ждал привычного внутреннего толчка – того спазма раздражения, с которым он обычно начинал день, мысленно приготавливаясь к немой утренней дуэли с соседом. Толчок не приходил. На его месте была лёгкая, непривычная пустота, которую медленно заполняло смутное воспоминание о вчерашнем: о тяжести доски на плече, о звоне молотка, о вкусе чая с чужой, но такой же, в сущности, заваркой.

Он встал, потянулся. Спина ныла приятной, трудовой болью. Взгляд сам потянулся к окну, выходящему на ручей. И там, в утренней сизой дымке, стояла самая что ни на есть реальная, плотская фигура Семёныча. Стоял на своем берегу, курил, и смотрел не в сторону леса, а на мост. Нет, даже не на мост, а через него. На участок Игнатыча. Смотрел оценивающе, хозяйским взглядом.

Игнатыч не стал отводить глаза. Он взял чайник, вышел на крыльцо. Утренний воздух ущипнул за щеки. Семёныч повернул голову. Их взгляды встретились через ручей, поверх свежего дерева. Не было кивка. Было что-то вроде молчаливого: «Ну, утро доброе».

Игнатыч махнул рукой в сторону сарая, потом показал на яблоню – дескать, пилу сейчас принесу. Семёныч в ответ поднял палец – «жди минуту», – развернулся и скрылся в доме.

Через пять минут они сошлись на середине моста. У Игнатыча в руках была пила и стремянка. У Семёныча – секатор и моток прочного шпагата.

– Поросль, говоришь, у забора? – первым заговорил Игнатыч, своим хрипловатым голосом.

– У самого, – подтвердил Семёныч. – А ветку-то кривую, может, не пилить, а подвязать? Оттянуть к твоей груше. И тени меньше будет, и яблоки не пропадут.

Игнатыч задумался, посмотрел на ветку с новой точки зрения – не как на свою проблему или причину спора, а как на часть сада, с которой можно что-то сделать.

– Попробуем, – согласился он. – А то пилить… жалко, живая ведь.

Они спустились под яблоню. Работа закипела с той же немой, но уже слаженной эффективностью, что и вчера. Игнатыч держал лестницу, Семёныч оттягивал ветку. Семёныч подрезал поросль, Игнатыч подвязывал. Разговаривали мало, только по делу.

– Левее.

– Держи крепче.

– Вот так, хорошо.

Когда закончили, солнце уже припекало. Они вытерли пот и встали рядом, разглядывая результат. Яблоня, освобождённая от кривой тягости, будто расправила плечи. Поросль у забора была аккуратно срезана.

– Во, – сказал Семеныч. И всё было понятно.

Они молча пошли к ручью, чтобы помыть руки. И тут Семёныч остановился, наклонился и подобрал с новой доски настила длинную, занозистую щепку – обрезок от вчерашней работы. Посмотрел на неё, потом на Игнатыча.

– Неубранно, – буркнул.

Игнатыч фыркнул. Да фыркнул так, что это был почти смех.

– Перфекционист, – пробормотал он в ответ, и это прозвучало почти как «старый дурак», но таким тоном, каким говорят «старый друг».

Семёныч швырнул щепку в ручей. Они постояли ещё мгновение, глядя, как её уносит течением – туда, куда вчера умчались обломки старого моста и старой вражды.

– Ладно, – вздохнул Игнатыч, разминая плечи. – Пойду картошку окучивать. У меня там целина.

– А я пойду чайник вскипячу, наверное, – как бы между прочим заметил Семёныч, поворачиваясь к дому. И, сделав пару шагов, добавил, не оборачиваясь: – Если хочешь, заходи. Сахар-то вчера у меня оставил.

Игнатыч смотрел ему вслед, потом взгляд его перешёл на мост. Прочный, надёжный, слегка тронутый утренней росой. Он больше не был символом раздора. Теперь он был просто мостом. Самой короткой и удобной дорогой между двумя домами, где живут два старых человека. Которые, возможно, так и не станут друзьями. Но которые теперь точно знали, как строить мосты. И как ходить по ним в гости.

Он повернулся и пошёл к себе, к своей картошке. Но в голове уже строился простой, ясный план: закончить с грядками, а потом – захватить из дома немного варенья. Так, на всякий случай, если к чаю.