Там, где скалы у реки

[ "Что было дальше" после событий в рассказе Дурачок и жестянка (Лоторо). ]

«Ятис. Прибрежный. Приём... Нужна помощь. Приём…»

На четвёртый день толпы на улицах будто пореже стали. Всё, ждать больше смысла нет. Рано утром собрал я чёрствые корки со стола, сала кусок взял, сложил в узелок и вышел из дома.

Людей на улицах хоть и стало поменьше, но всё равно не протолкнутся. Мал, велик, женщины, дети, старики – идут молча, глаза стеклянные – жуть! Хотелось залезть повыше, на крышу, и кричать: «Стойте! Не ходите! Там смерть!», но толку-то…

Переулками, дворами, к полудню добрался до восточных окраин. Солнце припекало. Напился из колонки у какого-то дома, присел на крыльцо. Вытер пот. Отдыхаю...

Вдруг скрип! Протяжный такой. Я обернулся. Дверь медленно открылась, в проёме показалось девичье лицо.

– Ты кто? – спросила она.

– Ятис, – говорю. – А ты кто?

– Иса, – ответила она хмуро. – Зачем ты здесь сидишь?

Я рассказал ей всё, что знал. Про Мювса, про мать, про дядю Имогу, тётку Октасу… про всех. А она – мне. Такую же историю почти что: мама, бабушка, соседи – никто не вернулся.

– Иска, уходить надо из города, – говорю ей осторожно, а у самого холодок внутри: вдруг откажется, испугается.

– Я с тобой! Сейчас! – и убежала.

К ночи почти прошли пригороды. Хорошо ещё, ума хватило воды взять. Как стемнело, толпа остановилась. Они просто ложились на дорогу, кто где, кто как, и затихали, засыпали.

– Всё, не могу больше... – сказала Иса, и мы заночевали во дворе дома с тёмными окнами, войти в который так и не решились. Помню только, как повалился на траву под деревьями, а когда открыл глаза – вокруг яблоки, Иса под боком притулилась, и восход розовеет. Нам эти яблоки очень пригодились тогда. Хорошо, что набрали.

За пригородами потянулись поля, лесополосы. Толпа по дороге медленно течёт, а мы хоть и по обочине, но всё равно «против шерсти» шли, да и смотреть на них совсем не уютно было... Начали по полевым срезать, там где дорога из виду не терялась. Спать в ту ночь пришлось в голом убранном поле. Хотели в лесополосу отойти, но всё-таки решили ближе к дороге. Волки-то у нас водятся… Собрали по полю остатков пшеничной соломы, сколько смогли, сложили в кучу, допили последнюю воду и легли.

К полудню жажда стала нестерпима. Солнце припекало. Яблоки кончились. Хлеб-сало – ещё вчера. И когда за очередной лесополосой оказался съезд, мы даже указатель не стали читать. Шли долго. Два поля, потом вдоль леса, ещё два поля… Наконец в низинке показались крыши. Хутор. Тут их много вокруг...

Пяток домов – всего ничего. И ни души.

– Давай останемся, – попросила Иса, переводя дух. – Я ногу натёрла. – Она жадно пила прямо из колодезного ведра.

– Давай, – я забрал у неё ведро. Громыхнула цепь, прикрученная проволокой к ручке.

В домах нашлась кое-какая еда, соль, спички. Мы насобирали яблок и груш. На огороде были помидоры. Накопали картошки, испекли на костре и наелись до отвала.

Не помню, о чём мы начали говорить, но именно тогда Иска первый раз улыбнулась, а потом и засмеялась.

Тихо и незаметно село солнце. Угли дотлевали, покрываясь пеплом. Мы лежали у костра и смотрели, как на небе проступает Млечный Путь. Иса рассказывала, как однажды в детстве поехала с отцом в Столицу. Её голос – как тихий плеск ручья, и так легко было представить, что всё хорошо.

– Ятис, глаза слипаются. – она зевнула. – Пойдём в дом?

Этой ночью мы спали в кроватях.

Утром она спросила: «Ятис, может здесь останемся?» Мне и самому не хотелось возвращаться туда, на дорогу. Но что будет, когда закончится еда? Я тогда и сам не знал, куда и зачем мы идём. Наверно, если б не она, рано или поздно оказался бы на фронте. Он ведь где-то там, откуда идёт к нам народ.

Уходили мы не с пустыми руками. Иса взяла что-то из хозяйской одежды. Я подумал, глядя на неё, и надел поношенную «штурмовку», висевшую на гвозде. В сарае нашёлся армейский «шмотник». В него мы сложили еду.

Выбрались мы с хутора не сразу, потому что заблудились, но после полудня вышли к дороге. В какую сторону идти догадаться совсем не сложно: куда все, туда не мы. А хутор так и остался безымянным.

Потянулись дни. Иногда людей на дороге становилось меньше, иногда больше. Мы ночевали в селениях ещё раза два или три. Брали продукты и воду. Иса как будто похудела, и мы оба загорели. Однажды в полдень остановились у пруда и искупались.

– Сколько ещё, Ятик? – спросила Иска. Мы отдыхали под ивой. Она лежала на животе, я сидел рядом и смотрел, как кузнечик, устроившийся на её загорелой лопатке, готовится к прыжку.

– До города дня три...

– А потом?

Она это сказала.

– Не знаю, – ответил я честно. – Должны же там быть... нормальные. Это не Прибрежный. Хотя, и не Столица…

– Ятис, они ведь оттуда к нам идут. – она повернулась, кузнечик прыгнул. – Не из деревень…

– Иса, давай сперва дойдём, – я подобрался. – А там видно будет.

Мы и правда дошли за три дня.

В большом городе стало одновременно и легче, и тяжелее. Легче – потому что здесь ещё оставались нормальные люди. Продавщица в булочной, дед с внуком во дворе пятиэтажки, тут, там... Тяжелее – потому что толпы никуда не делись, и они были больше.

Дед поведал нам, как происходило у них. Про людей, заполонивших улицы, которые приезжали в город на поездах, выходили из вагонов и шли прямиком через город на запад, в Прибрежный. Там, мол, какой-то пацан – то ли пророк, то ли Сын Божий, то ли чёрт его знает, кто – рассказывает на морском языке правду, как надо жить.

Я ещё спросил его осторожно, сам-то он что думает об этом.

– Чёрт его знает… – дед пожал плечами. – Но раз гутарят – наверно есть в этом какой-нибудь смысл. Кто такое выдумает-то на ровном месте?

Продавщица рассказала, как ушла из города её сменщица, мать подруги, жена брата… Она жаловалась, что не может теперь поехать к родителям в деревню, которая в двух часах езды на автобусе, потому что дороги забиты толпами. К тому же большая часть автобусов осталась без водителей, и скоро их вообще не останется.

Целый день мы бродили по душным улицам, не зная, куда податься в незнакомом городе. Я вдруг заметил нарисованные мелом круги на стене дома. Потом на другом. Потом ещё на асфальте тут и там.

– Стой!

– Что?!

– Смотри! – Показал ей. И рассказал.

– Нужно…

– ...отсюда уходить… – закончил я.

Не сговариваясь, мы ускорили шаг, на ходу прикидывая план. Иса первая сказала, что надо идти на вокзал. Я напомнил ей, что билеты стоят денег, которых у нас совсем немного. Мы даже обсудили, стоит ли обыскать городские квартиры, но всё-таки не рискнули.

– Давай сперва вокзал найдём, – сказал я, и она согласилась.

Мы подходили к вокзалу как раз, когда прибыл поезд. Солнце клонилось к горизонту. Из центрального входа выдавливалась толпа, как зубная паста из тюбика. Иса как-то умудрилась разглядеть неприметные ворота в самом конце длинной ограды вдоль путей, и мы направились туда.

На путях стояли пустые поезда без локомотивов. Люди выходили из вагонов прибывшего поезда. У них не было вещей. Они молча шли по перрону, и слышно было только звук шагов. Когда перрон опустел, мы поспешили в кассу.

Расписания поездов не было – огромная пустая таблица на стене.

Когда я осторожно спросил тётку в кассе, когда ближайший поезд, она сказала, что с поездами полная неразбериха. Единственный на сегодня отсюда уходит через два часа. Будет ещё поезд или нет и когда – неизвестно. Пассажиров почти нет. Локомотивных бригад – хорошо, если половина осталась.

И денег у нас было только на один билет.

– Что делать будем? – Иса устало опустилась на деревянную скамейку.

Было о чём подумать...

– Значит, так, Иска. Покупаем билет тебе…

Мы договорились, что я – провожающий. Зайду с ней в купе, как бы попрощаться, и спрячусь в туалете до отправления. Если и высадят на следующей станции – дальше пойдём пешком. Город в любом случае обречён.

Через два с половиной часа мы сидели в купе друг напротив друга и улыбались. Даже не понадобилось закрываться в туалете. Вагон был пустой. Только мы, и больше никого. Проводник так и не появился. Наверно он просто ушёл со всеми в Прибрежный. Или ушла. Мне пришлось самому разбираться с дверью в тамбуре, но зато чая у нас было сколько влезет.

Солнце село, быстро наступили сумерки, а за ними ночь. Я принёс бельё и расстелил для нас постели. Потом мы долго пили чай с сахаром и воспоминаниями.

Когда выключили свет и легли, у меня будто камень с души свалился. Я ещё слышал сквозь подступающий сон, как Иса стянула под одеялом платье. Её прохладная ладонь коснулась моего плеча:

– Спасибо, Ятис.

Поезд шёл на восток, и везде на дорогах мы видели толпы. Были редкие остановки, но ни одного нового пассажира в вагоне так и не появилось. В купе проводника, под топчаном, обнаружилась еда – сушки, галеты, «сухпайки». В карманах железнодорожного кителя, оставленного на вешалке, нашлось несколько купюр.

Иса просыпалась, пила или ела, и снова засыпала. Я пил чай, смотрел в окно. Среди бесконечных полей всё чаще мелькали перелески. Они становились больше. Появился рельеф – холмы, овраги.

На второй день мы впервые увидели пустую дорогу, но через какое-то время за окном снова замелькали бредущие на запад люди. Иса проснулась. Он молчала, смотрела в окно. На её лице я видел свои мысли.

Вечером следующего дня поезд сбавил ход. Потянулись кварталы. На дорогах было пусто. Мы подъезжали.

Собирались молча. Я помог ей подогнать лямки рюкзака. Осмотрелся ещё раз, и в последнюю минуту решился: сложил постели, завернул узлом в простыню и взял с собой.

На перроне не было никого. Вокзал вообще оказался закрыт. Мы пошли туда, где сходились на стрелках пути, к светофорам, надеясь выйти в город. Перед указателем «Граница станции» стоял небольшой домик, в его окошке горел тусклый свет.

Я постучал в дверь, потом осторожно толкнул её.

– Здрасьте! – Иса заглянула в проём.

Мужчина в ветхой оранжевой жилетке, сидевший за столом, посмотрел на нас.

– Ну, здравствуйте.

– Простите, – начала Иса. – Мы приехали, а вокзал закрыт. И как теперь…

– Последний дизель в полночь, – сказал железнодорожник и тут же добавил: – Можете тут подождать.

Мы не стали отказываться и уселись на железную койку, стоявшую напротив стола. В домике было два окна, буржуйка. Над столом, на стене, висело чьё-то увядшее фото. У двери, на вешалке висел пыльный тулуп. В углу, за дверью, прислонилось ружьё.

Ему было за пятьдесят. Морщины у глаз. Седина, жёсткая, короткая, чуть всклокоченная. Мы быстро разговорились.

Тут было то же, что и там, откуда мы пришли. Круги на стенах, банки и кастрюли, толпы… Потом город опустел. Когда ушли жена и дочь, он перестал возвращаться домой.

Я сперва не хотел, но всё-таки рассказал ему про Мювса, про Прибрежный, про наши последние дни. Не сказал только, что Мювс – мой брат. Просто не смог.

За разговором время пролетело незаметно. Стемнело. Подходила полночь, и мы стали прощаться.

– Дизель. Красный. Приходит на последний путь. Стоит недолго, – говорил он.

– Может быть всё-таки поедете с нами? – спросила Иса в последний раз.

– Нет, ребята. Поезжайте одни. Вдруг они всё-таки… вернутся.

Мы попрощались и вышли. Я оглянулся и вдруг увидел небольшой чёрный круг на белой стене домика, едва заметный в свете фонаря.

Уже сидя на деревянной лавке в тёмном вагоне дизель-поезда, я всё смотрел на домик, едва видневшийся впереди. Вот в окошке погас свет. Наверное, он лёг спать.

Поезд медленно тронулся. Иса устроилась на лавке, укрылась моей «штурмовкой», положив под голову узел с бельём. Когда домик железнодорожника проплывал мимо... очень надеюсь, что мне показалось... я увидел оранжевую вспышку в окне и услышал звук выстрела.

Дизель прибыл на конечную утром. Над входом в деревянное здание было написано «ст. Небо». Локомотив упирался в тупик. Дальше рельсов не было.

– Куда теперь, Ятик? – спросила Иса. Мы сидели на лавочке. Она внимательно смотрела на меня.

– Туда, где нет людей, – сказал я тихо.

Иса помолчала, потом произнесла:

– Ты тоже понял.

Мы решили, что будем идти на восток, пока на дорогах совсем никого не останется. Пока не перестанут попадаться круги на стенах. Пока у нас будут силы идти.

Мы больше не спешили и не боялись потерять дорогу из виду. Останавливались в брошенных деревнях – однажды на целых три дня. Брали не только еду, а вещи, одежду, утварь. То, что будет служить долго. Иса сменила летнее платье на штаны и рубашку, – ночи становились всё прохладнее. Я нашёл более вместительный походный рюкзак.

Людей на дорогах с каждым днём становилось всё меньше. Всё чаще попадались давно заброшенные деревни. Круги постепенно исчезли совсем.

Местность сильно отличалась от нашей. Светлые леса — липа, дуб, берёза. Холмы, овраги, просёлочные дороги. Вскоре вокруг не осталось ни души.

Наконец, спустя три ночёвки в лесу, в последний день лета мы вышли к реке.

– Давай искупаемся, Ятик! – Иса, подвернув штанины, стояла в прозрачной воде, на узкой полоске песчаного берега. – Иди сюда! Вода тёплая! – Она уже расстёгивала рубашку.

После – сидели на песке: сохли, грелись. Иса завернулась в простыню из поезда. Я – так.

Потом брели по берегу. Дурачились, толкались, смеялись…

– Смотри! Что там? – она показала вдаль, туда, где скалы выглядывали из-за поворота.

– Кажется, хижина…

Маленькая бревенчатая избушка стояла в расселине, между скал. Или в балке – не знаю, как она тут называется. Внутри – два топчана, стол и печурка. На стене лосиные рога.

– Вот мы и пришли… – проговорила Иса, медленно опуская рюкзак.

И мы остались насовсем.

За хижиной нашёлся небольшой сарай, в котором, кажется было всё, что только можно придумать: от кухонной утвари до матрасов и одеял. В углу я нашёл капканы. Похоже, домик охотничий. Но самое замечательное открытие оказалось под полом сарая - небольшой погреб но с солидными припасами. Вяленое мясо, сало, гречка, перловка, две коробки с тушёнкой…

В тот первый вечер, уплетая кашу с тушёнкой, мы строили планы.

Запасов хватит надолго. Я разберусь с капканами. Обследуем окрестности. Наверняка где-то поблизости есть брошенные деревни, где весной можно будет вскопать огород и посадить картошку, овощи. Может даже пшеницу научимся сеять и печь из неё хлеб…

Когда стемнело, я зажёг свечу и постелил ей и себе, как тогда, в поезде.

***

В тот день шёл первый снег. Я разделывал за сараем зайца, когда услышал звон жестяной банки.

Наверно, Иса случайно её пнула, или задела.

Я вышел из-за сарая. Руки по локти в крови.

Она стояла и смотрела на банку. Я подбежал, вытирая руки о штаны, схватил её за плечи, встряхнул. Потом отвёл в домик, посадил на топчан, сунул ей гранённый стакан с горячим чаем.

Я говорил с ней, шутил, рассказывал байки, травил анекдоты... Через какое-то время она «отошла», и мы снова смеялись. Заканчивал с зайцем уже в темноте, думая о том, что всё, пронесло…

А через день, когда я собирал дрова наверху, над скалами, снова раздался этот звук. Бросил вязанку, побежал, спотыкаясь и падая, слетел вниз по балке, скатился на заднице.

Она стучала палкой по жестянке, монотонно и мерно. Я подбежал, отнял палку, зашвырнул банку в реку. Потом тряс её за плечи, уговаривал, объяснял, угрожал. Кричал, что если понадобится, свяжу и посажу в погреб. Кое-как приведя в чувства, я заставил её хорошенько поесть и лечь спать. Она обещала, что больше не будет, говорила, что это совсем другое, что всё понимает.

Через пару дней всё повторилось, когда она готовила перловку с тушёнкой. Тогда я отнёс всю тушёнку в лес и закопал.

Потом загремела сковородка…

Прошла неделя.

Она перестала есть и почти не спала. Сидела весь день у воды и колотила по кастрюле камнем, а когда впадала в оцепенение, я брал её на руки и относил в дом, укладывал на матрас и накрывал одеялом. Утром всё повторялось.

Один раз я всё-таки закрыл её в погребе, может быть, на пару часов, и когда потом вытащил окоченевшую, с синими губами, решил, что никогда и ни за что больше так делать не буду.

Когда я звал её по имени, она больше не отзывалась, ничего не говорила и никак на меня не реагировала. Пытался её кормить силой, но она стискивала зубы. Утром, когда снова и снова находил её на берегу, накрывал одеялом, а потом целый день смотрел, как она стучит, потому что невозможно было больше ничего сделать.

В то утро я проснулся от этого стука. Мне захотелось разбить кулаки о брёвна. Лучше даже голову, чтобы не слышать и не видеть больше этого. Я вспомнил тот вечер, когда мы собирались следующей осенью испечь первый хлеб, и всё-таки ударил со всей силы кулаком в бревно так, что слёзы навернулись.

Пинком распахнул дверь. Пинком отправил в полёт её ни в чём не повинные калоши, стоявшие сиротливо на пороге. Посмотрел с ненавистью, как она колотит в свою кастрюлю, и пошёл по узкой полоске берега вверх по течению.

Берег кончился скалой, уходившей отвесно в воду. Я оглянулся. Наш домик давно скрылся за крутым поворотом русла, и звук больше не доносился. Река стала заметно уже, а течение быстрым. В тёмной глубокой воде у самой скалы бурлили водовороты.

Позади были сотни километров от одной воды до другой. Неужели всё было зря?

Оседая на песок, я поймал себя на мысли, как хорошо было бы сейчас просто умереть, и ударился седалищем обо что-то твёрдое. Это был деревянный обломок, который, наверное, весной сюда принесло течение. Я откопал его, совершенно машинально. Это была старая доска с почти стёршейся белой надписью «.а...да».

Я долго-долго смотрел на эту доску, пытаясь угадать, что на ней написано, но так и не смог. Потом отбросил в сторону и ещё одну бесконечность смотрел на воду.

– Что тут написано, Ятик? – раздалось сзади.

Я обернулся, и третью вечность смотрел на неё. Потом сказал честно:

– Не знаю, Иска. А ты?

– Пойдём домой.

Мы с ней так и не смогли угадать, а потом стало не до того. Хлеб ведь сам себя не испечёт.

А вы угадали?

_____

Большое спасибо Полине Лоторо (за мир, героев и историю), В. Бутусову, И. Кормильцеву и группе "Nautilus Pompilius" (за стихи, музыку и настроение).