​Приказ №...

Утро в Управлении началось с того, что Бориса вызвали к начальнику.

Он поднялся из-за стола, не глядя ни на кого, и пошёл по коридору, ступая с лёгкой хромотой на правую ногу. Шрам на его лице, белесый, как зарубцевавшаяся молния, казался в тусклом утреннем свете особенно отчётливым. За его спиной – в кабинете оперов – всё ещё слышался шум: Марков что-то громко доказывал, постукивая кулаком по столу, Анна переспрашивала, не веря, Бёрнс молчал, и в этом молчании было больше смысла, чем во всех их словах.

Кабинет Крота пах старым деревом и чем-то сладким – Абрам Порфирьевич всегда держал на столе карамельки для сотрудников. Сам он сидел в кресле, сутулясь, опираясь на трость, и смотрел на Бориса из-под седых бровей.

– Передашь своим. Чтоб я не слышал ни звука. Пользы от вас – ноль. Только языками чесать и умеете. Так что без разговоров сегодня. Если услышу – уволю всех к чёртовой матери. Я понятно говорю?

Борис уже взялся за ручку двери, когда голос начальника догнал его:

– В тебе я не сомневаюсь, Амонов, но Марков... 

Он кивнул, вышел, прикрыл дверь. Шаги по коридору – глухие, размеренные. У двери в кабинет оперов он остановился и прислушался. За ней гудели – привычно, шумно, как всегда по утрам, когда Марков разгонялся на очередную тему, а Анна пыталась его осадить.

Борис вошёл и всё стихло.

Шум исчез мгновенно, будто кто-то приложил палец к губам. Марков застыл с папиросой во рту, Анна отвлеклась от бумаг, Бёрнс медленно оторвал взгляд от книги. В тишине стало слышно, как тикают часы на стене.

– Больше дела, меньше слов, – сказал Борис. – Крот предупредил, если услышит слово – уволит всех.

Он прошёл к своему столу, сел, взял в руки наган и принялся его чистить. Больше он не сказал ничего.

Марков долго смотрел на него, открыв рот. Потом медленно опустил руку с папиросой, повернулся к Анне, к Александру, снова к Борису. Переспрашивать не стал – понял по лицу, что это не шутка. Борис вообще шутить не умел.

Первые минуты прошли в полной тишине. Анна сидела, уставившись в документы, и вертела в пальцах карандаш, на котором уже сточила грифель. Марков крутил в руках пачку с папиросами, вертел, перекладывал, но не курил – будто боялся, что даже дым будет слишком громким. Бёрнс перелистывал книгу, и шелест страниц в этой мёртвой тишине казался почти неприличным, слишком громким. Борис не смотрел ни на кого – только на свои руки, медленно протиравшие ствол.

Через четверть часа Марков не выдержал. Он наклонился к Анне, прикрыл рот ладонью и прошептал что-то, почти беззвучно, на одном дыхании. Анна вздрогнула, приложила палец к губам и округлила глаза. Марков обиженно надулся, схватил лист бумаги и написал крупными, неровными буквами: «Я ЗА СПРАВЕДЛИВОСТЬ – ЗА ВСЕХ СКАЖУ». Перекинул Анне. Она прочитала, и плечи её дрогнули – она засмеялась, но беззвучно, зажимая рот рукой, чтобы не выдать себя. Александр поднял глаза от книги, посмотрел на листок и на его лице промелькнуло что-то, отдалённо похожее на улыбку. Он взял бумагу, написал мелко и аккуратно, кинул Анне. Она развернула, прочитала: «Николай Павлович, если вы заговорите – я лично сломаю вам вторую руку. Первая, судя по почерку, уже не слушается». Анна зажмурилась, плечи её затряслись сильнее, она передала записку Маркову. Тот прочитал, поднял глаза на Бёрнса и улыбнулся – широко, по-мальчишески, хотя щёки его чуть покраснели.

В кабинет заглянул дежурный солдат. Молодой, бледный, с испуганным лицом – будто случилось что-то серьёзное.

– Заключённый в третьей камере просит допроса. Говорит, готов дать показания.

Все замерли. Бёрнс закрыл книгу и посмотрел на Маркова. Марков смотрел на Бёрнса.

– Иди, – прошептал он, и в этом шёпоте слышалась привычная издёвка. – Ты у нас мастер слова.

– Я люблю разговаривать, Николай Павлович, – ответил Бёрнс так же тихо, спокойно. – А не шептаться с мужиком, который не услышит и половины. Делу нужен голос. Громкий, уверенный. А в таких условиях – увольте.

– Мне за тебя работать?

– Товарищи...

Марков вздохнул, поправил пиджак, застегнул все пуговицы. Это был его ритуал – перед важным делом он всегда приводил себя в порядок, будто собирался на парад.

– Ладно, – сказал он. – Пойду я. И покажу всем, как надо дела делать!

Он вышел, прикрыв дверь. Анна проводила его взглядом, потом повернулась к Александру Александровичу и хотела что-то сказать, но передумала. Тот снова открыл книгу, но смотрел не в неё – куда-то в стену.

Марков вернулся через двадцать минут. Вошёл, громко хлопнув дверью, и тут же сам испугался собственного шума – оглянулся на дверь кабинета Крота, замер на мгновение, потом выдохнул и прошёл к своему столу. Лицо у него было красным, волосы взлохмаченными. Он сжимал в руке папиросу, которую прикурил дрожащими пальцами, и дым от неё поднялся к потолку.

– Николай Павлович, что случилось? – спросила Анна шёпотом.

– Ничего, – ответил он, но голос его дрожал. – Всё хорошо. Просто этот мужик...

Он затянулся, выдохнул, и рассказал. Шёпотом, но сбивчиво, со злостью, которая не находила выхода. Как он вошёл в камеру, сел напротив, открыл папку. Как спросил «Фамилия», а заключённый приставил ладонь к уху и сказал «Чего?». Как он повторил, тише, и снова услышал «Не слышу, товарищ. У вас голос какой-то слабый сегодня. Простыли?». И так – раз за разом, пока Марков не понял, что его просто дурачат, и вышел, хлопнув дверью.

– Издевается, сволочь, – шептал Марков, и в голосе его звучала обида. – Сидит, ногу на ногу, руками разводит. Я ему – «Фамилия», а он – «Не слышу». И так пять раз.

Борис поднял глаза от нагана.

– М-м, – сказал он.

– И как с этим работать? – спросил Марков, глядя на всех. – Как, я вас спрашиваю?

Борис помолчал. Потом ответил, не повышая голоса:

– Громче.

Марков уставился на него, открыл рот, потом закрыл и уткнулся лицом в ладони.

В столовой они разбились по двое. Анна и Бёрнс сидели за одним столиком – пили чай, смотрели в окно на серый двор, молчали. Николай и Борис – за другим. Марков всё пытался шёпотом пересказать историю с допросом, размахивал руками, чуть не опрокинул кружку, Амонов слушал с каменным лицом, кивал, иногда вставлял «угу» и «м-м».

– ...и он говорит: «Может, и вы подхватили? Болезнь профессиональная», – шептал Марков. – Ну, ты представляешь?

– Угу.

– Я ему: «Фамилия». Он: «Чего?». Я громче: «Фамилия!». Он: «Не слышу». И так раз пять.

– М-м.

– Я его придушить готов был.

– Громче надо было, – повторил Борис.

Марков посмотрел на него, потом опустил глаза в тарелку и надолго замолчал. Анна за соседним столиком смотрела на них и улыбалась, прикрывая рот. Бёрнс глядел в окно, но по тому, как чуть дрожали уголки его губ, было видно, что он тоже слушает.

После обеда они вернулись в кабинет. Тишина стояла такая, что было слышно, как гудит вентиляция, как шелестят бумаги в соседнем кабинете. Марков сидел, уткнувшись лбом в сложенные руки, потом поднял голову, схватил лист, написал неровными буквами «КТО-НИБУДЬ УБЕЙТЕ МЕНЯ» и перекинул Анне. Она прочитала, улыбнулась, дописала внизу: «Всё не так плохо» – и переправила Бёрнсу. Тот взял ручку, размашисто вывел: «Не волнуйтесь, когда этот день кончится – я пристрелю вас сам. Из вежливости» – и кинул обратно. Николай прочитал, поднял глаза на Александра, усмехнулся.

– У тебя почерк лучше, чем у меня, – сказал он шёпотом.

– Я знаю, – ответил Бёрнс не поднимая глаз.

Марков фыркнул и уткнулся в бумаги. Анна смотрела на них обоих, на их записки, на их лица, и в груди у неё теплело. Борис в углу чистил наган – медленно, сосредоточенно, смазывал, протирал, проверял каждый винт, будто ничего другого не существовало.

Марков кинул ему записку: «Тебе не скучно?». Амонов прочитал, поднял глаза на Николая, и в его взгляде мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку.

За окном начало темнеть. Небо стало серым, потом тёмно-синим, потом почти чёрным, и только редкие звёзды проступали сквозь пелену. В кабинете горела одна лампа – на столе у Бёрнса, и её жёлтый свет падал на его руки, перебиравшие чётки – медленно, по одной бусине, как будто он считал не время, а что-то другое. Марков сидел с закрытыми глазами, прислонившись к стене, и, кажется, дремал. Анна перебирала бумаги, но глаза её слипались, она то и дело закрывала их на пару секунд, потом вздрагивала и продолжала. Борис смотрел в чёрное окно, и лицо его в темноте казалось вырезанным из камня.

Тишина стояла настоящая, густая, тягучая, как патока. Она заполняла собой всё пространство, проникала в стены, в щели между половицами. И в этой тишине было что-то странное.

Дверь распахнулась.

Моника Викторовна стояла на пороге. Она была в своей привычной светлой блузке с бантиком, с двумя низкими хвостами, с ровной чёлкой до бровей. Окинула их всех быстрым взглядом и улыбнулась – той своей улыбкой, в которой всегда чувствовалось что-то недоброе, даже когда она ничего не замышляла.

– Что это вы? – спросила она звонко, ярко, как удар колокольчика в мёртвой тишине. – Как в склепе.

Марков подскочил на стуле, чуть не упал, и зашипел на неё, прикрывая рот рукой:

– Тихо ты! Абрам Порфирьевич если услышит – уволит всех.

Моника наклонила голову, как птица, и посмотрела на него с недоумением. Перевела взгляд на остальных – на Аню, которая смотрела умоляюще, на Сашу, у которого на губах застыла лёгкая усмешка, на Бориса, не обернувшегося от окна.

– Так он давно ушёл, – сказала она.

– Что?

– Абрам Порфирьевич ушёл сразу после обеда. Сердце. Я сама видела. Надел пальто, взял трость и пошёл. Сказал, что примет лекарство и ляжет.

Марков застыл. Рот его приоткрылся, глаза округлились. Он медленно повернулся ко всем. Перевёл взгляд на Бориса. Тот молчал. На Александра. Тот сидел неподвижно, только чуть заметно покачивал головой, будто знал что-то, чего не знали другие.

– А чего вы вообще шепчетесь? – спросила Моника, и голос её зазвенел, как стекло. – Он же глухой на левое ухо. 

Секунду в кабинете было абсолютно тихо: где-то за стеной гудела труба, ветер за окном гонял сухие листья по асфальту.

Марков сидел, уставившись в одну точку. Щёки его медленно наливались красным – сначала бледно-розовым, потом ярко-алым, до самых ушей. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но голос не слушался. Он повернулся к Бёрнсу, к Анне, к Борису, снова к Бёрнсу.

– Ты знал? – спросил он, и голос его был уже нормальным, чуть хриплым от долгого молчания.

– Да, – ответил Бёрнс, и в голосе его прозвучала нотка издёвки.

– И молчал?

– Учусь у лучших, Николай Павлович.

Марков посмотрел на Бориса. Тот наконец повернулся от окна и встретил его взгляд.

– Ты тоже знал?

– Нет.

– Анна?

– Я нет! Честно, Николай Павлович!

Марков откинулся на спинку стула, уставился в потолок, и тишина в кабинете стала другой – не напряжённой, а странно-лёгкой. Он помолчал, потом открыл рот и произнёс громко, зло:

– Ненавижу этот день.

Моника хихикнула, прикрывая рот папкой. Анна улыбнулась, пряча глаза. Бёрнс чуть заметно качнул головой. Борис просто смотрел на Маркова, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на одобрение.

– Ну что, – сказал Николай, вставая и поправляя пиджак. – Пошли, раз такое дело.

Они вышли на улицу – все пятеро. Ночь была холодная, звёздная, и небо над Зареченском в этот вечер было чистым – что случалось редко. Марков стоял на крыльце, прикуривая папиросу. Он затягивался долго, с наслаждением, будто выдыхал весь этот день вместе с дымом. Анна стояла рядом с Бёрнсом, чуть позади, держа руки в карманах, и смотрела на небо. Борис стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, и глядел в землю. Моника уже ушла – быстро, легко, оставив их наедине с мыслями.

– Завтра я буду орать, – произнёс Марков, и голос его разнёсся по пустому двору, отражаясь от стен. – Завтра я буду кричать так, что он услышит.

Бёрнс стоял чуть поодаль, опираясь на трость, и считал звёзды. Ветер шевелил его русые волосы, выбившиеся из низкого хвоста, и лицо его в свете фонаря казалось спокойным, почти отстранённым.

– Ты мог мне сказать, – произнёс Марков, повернувшись к нему. – Хотя бы намёком. Я бы понял.

– Я не умею шептать намёки, Николай Павлович, – ответил Александр, не оборачиваясь.

– А что ты умеешь?

Бёрнс медленно повернулся. Посмотрел на Маркова – долго, внимательно, и в его тяжёлых карих глазах почему-то не было привычной усталости.

– Я умею забирать у людей голос, – сказал он тихо. – Но вам я оставлю. Хотя бы до завтра.

Марков смотрел на него. Секунду. Две. Потом засмеялся – громко, от души, на весь двор. Анна стояла и смотрела на них обоих – на Маркова, смеющегося у крыльца с папиросой в зубах, на Бёрнса с тростью в руке и лёгкой, почти незаметной улыбкой на лице. Борис стоял за их спинами, прислонившись к стене, и смотрел куда-то вверх.

– Хорошо, – сказал Амонов.

Все обернулись.

– Что?

– Тишина, – сказал он. – Хорошо.

Марков посмотрел на него, хотел сказать что-то, но вместо этого просто кивнул. Затянулся, выпустил дым, поднял глаза к небу.

– Да, – сказал он. – Хорошо.