Легенда о шевалье Арчьери

Мэтр Тома дье Маллесавьен шагнул за порог. Порыв винного ветра в голове навалил его всем телом на дубовую дверь, и та с презрительным скрипом захлопнулась, отсекая полыхавшее в ректорской консистории пожарище.

Полыхали синим пламенем надежды урвать кусок от большого заказа Магистрата. Взвивались пеплом былые заслуги, с треском обваливались обугленные стропила отношений, тяжелым дымом жадности заволакивало и без того душную залу. Многоуважаемые коллеги мэтра дье Маллесавьена, рыча и подвывая от зависти, делили оставшиеся жалкие крохи. "Чертов Сюрбар!" - скрежетнуло изнутри об дверь, но не пробило ее дубового спокойствия и привычно-бесследно угасло где-то в голове Тома. Он мысленно сделал неприличный жест. Пусть ректорский нос от моего перегара аж утонул в брезгливых складках, но самый-то жирный кусок достался кому? То-то! А остальным - кости с ливером!

Добыча и вправду была легендарной. В этот раз Магистрату потребовалось историческое подтверждение легенды о Стрелке, великом герое эпохи последних королей. "...сим постановили: изыскать прямые и неопровержимые доказательства", неприлично щедрая субсидия, размашистая подпись самого гран-консульера Гиллома Анкорплуа, пышущая свежим сочным сургучом Большая Городская печать. Важная тема, "события года Вепря", с её чудесным хвостом из жирных нулей в графе "итого" кому? Мне досталась!

Тома приложился к серебряной фляжке с бренди, салютуя успеху, и широким ликующим шагом устремился в свой кабинет.

Адри уже ждал внутри, неодобрительно помахивая запечатанным конвертом. Тома было приготовился к порции юношеских нравоучений о вреде спиртного, потянул брови и нос в страдальческую гримасу, даже фляжку незаметным движением двинул глубже в боковой карман, но тут разглядел оттиск короны и чернильницы. Враз из головы повылетали все заготовленные оправдания, а руки сами потянулись к увесистой пачке.

Адри, спрятавший бандероль за спину, в свою очередь разглядел Большую Городскую печать, вальяжно свесившуюся из кармана наставника на золоченом шнурке. Глаза его расширились.

После обмена бумагами и получаса изучения монументов канцеляризма, учитель заварил в специальном пузатом чайничке чай, хранившийся для особых случаев, а ученик убежал созывать остальную когорту "аналитических историков", как себя именовали последователи метода дье Маллесавьена. Случай точно был особый. Академик Жан де Майенс, еще с дипломных времен помогавший Тома деньгами и влиянием в Университете, прислал денег. Не просто очередные дюжину ливров мелочью в мешочке, а хрусткий и красивый банковский вексель от финансового дома Руайе! Полтысячи ливров, обязательные к выдаче в любом местном банке! Хотя не в любом банке поверят... Тома скептически оглядел свое отражение в застекленной дверце книжного шкафа. Истертый камзол, грязные чулки, разбитые носы башмаков. Сквозь лицо изрядного выпивохи укоризненно просвечивали корешки научных трудов. Придется идти на поклон в магистрат, там его хотя бы знают. И пора бы, пора бы уже хоть неделю удержаться от выпивки - а если и не хочется, так небось придется, с такой-то темой в кармане! Да еще так совпало - де Майенс вдруг очень озаботился истиной времен Клода Хриплого и легендарного Ле Тирё, аж прислал целый бюджет на умасливание и уговаривание. В письмо вон прямо пишет - денег отдай, хоть все, а тему возьми, хоть лоб разбей. Ничего себе двусмысленность, Тома продрало холодным по хребту. Ну да тема наша, и денежки теперь наши, на полгода пить хватит...

Может, и правда хватит? Тома катал на языке терпкий чай с далеких островов. Приятно, тепло, шибает в нос горечью. Так, а это не чай. Это привкус темы пробился. Неопровержимые доказательства реальности легендарного героя королевства сыскать и представить.

Тома почувствовал бессильную злость. Как школяра зеленого обвели, ей-богу! Злая ведь тема, эшафотная. Не зря ж такой звонный ливень над ней. Тут любое лишнее слово - и можно головы лишиться, не только карьеры. А пьяное слово - всегда лишнее. Тома погружался в меланхолию глубже и глубже, уныние постепенно разрасталось скрипучими ветвями. Сколько лет сверху подачки, вокруг тупики, коллеги давно и прочно за глаза кроме как Сюрбаром - "Ханыгой", - не называют. Где еще и повеселиться, как не в винной бочке? Впрочем, и там уже одна муть осталась. Каждодневные "завязать бы" утром, бутылка вечером. А как поднимешься - голова чугунная, коллеги лают, тупики давят, подачки из Академии как помои на шляпу...

Скорбные размышления прервались треском двери. Студенты, все на взводе, решили втиснуться впятером в один проем.

Мэтр аналитической истории Тома дье Маллесавьен, Ханыга-Сюрбар, впервые за последние два года расхохотался в голос.

---

Тома, развалясь в кресле, мысленно набрасывал ключевые направления поисков. Слегка подстегнутые глотком бренди мозги гнали мысли четко и стройно, как гвардейцев по парадному плацу. Если шевалье Арчьери существовал и был удостоен королевской награды, то его имя всплывет в документах. Так что там Его Величество даровать соизволил?

Тома лениво извлек из-под стола затерханную копию "Повествования о летах царствования". Уложил на колени, щелкнул медной застежкой. Привычно распахнул толстый том сразу на нужной странице. Вчитался в велеречивость королевского летописца: сплошные "явить великую милость и праведную щедрость", "соизволил воззреть на верного своего шевалье", шелуха придворная и патока словесная. Легко скользя мимо, добрался до главного. Заворачивая гордиевы вензеля из словес, хронист перечислял вошедшие в награду "верному шевалье" щедрости и милости.

Первым пунктом: узы законного брака со светлейшей дочерью своей. Ну, тут еще как посмотреть, награда или кара. Тома хмыкнул, поставил первым пунктом запросить Королевский Архив в Столице. Хотя нет, лучше и быстрее будет отправить туда кого-то из студентов, как раз и деньги есть.

Далее гладенько вилось по бумаге - выдано августейшей десницей изобильное множество злата чеканного. Значит, полезно и к мытарям заглянуть, и канцелярию Королевского казначея озадачить. Они, конечно, скрипеть будут ржавым скрипом, да небось печать Магистрата мигом им петли смажет.

А вот самое главное. Клод V жаловал новобрачным в вечное и нераздельное владение некий земельный надел. Ни названия, ни описи, ни даже тенементов - сплошные пустые витеватости. "Соразмерный знатности сего союза", да "со всеми угодьями, лесами и душами, к нему прилежащими", ныне и присно, и вовеки, король щедр и велик, аминь! Тьфу! Не документ, а этюд по славословию. Впрочем, важно другое. В терьерах передача земельного надела фиксируется обязательно. Если Клод Бухыка даровал с рукой дочери землю, которую эта рука держала, то такое в земельных правах точно есть. Если не в скриптории Университета, то в архивах магистрата точно. Списком, или прямой копией, неважно. Есть - и точка, закон тут суров и неумолим. Еще и в дневниках дворян найдутся упоминания о передаче земель, особенно у соседей дарованного угодья.

Летели дни. Росла стопка добытых выписок. Арчьери был неуловим. Ни единого су из его кармана не попало в учетные списки мытарей. Ни пяди земли в его инвеституре не нашлось. Самой инвеституры - тоже. (Студент), отправленный в Столицу, еще не вернулся, так что надежды юношей питали, а Тома, прикинув самый паршивый возможный результат, упорно вырабатывал следующие направления поиска.

Пылало над шпилем ратуши не по-осеннему жаркое солнце. Тянуло выпить, Тома уже не раз и не два тянулся к заветной фляжке, но натыкался пальцами на сплошное сукно нового камзола на месте старого кармана и успевал одернуть себя. Под звон башенных часов, возвещавших наступление вечера, непривычно трезвый и оттого изрядно не в духе, Тома закрыл ставни и запер тяжелую дверь своего кабинета.

Недоумение университетских коллег, тщетно принюхивавшихся в поисках привычного перегара, можно было грузить в угольные мешки. Тома шагал по пустеющим коридорам, рассеянно скользя взглядом по высокоученым портретам. Его не оставляло цепкое, как застрявший между зубов волос, и такое же неприятное ощущение, будто упустил он что-то важное. Свербело, касалось самых краешков сознания, но никак не давалось. Глоток, за день ни разу не сделанный, тревожит, что ли?

Где-то звенел колокольчик виноторговой телеги. Прогромыхал сапогами здоровенный, квадратный и краснорожий гвардеец, придерживая одной рукой планшет, а другой - шпагу. Фонарщик с легким стеклянным стуком отворил очередной фонарь.

Тома замедлил шаг. Въедливый ум историка выдернул-таки зудящий волос упущенного. В памяти всплыло, как отец закрывает окошко похожего фонаря, кладет в бюро стопку исписанных листов, запирает дверцу на два оборота ключа и тяжело садится на кровать. Секретариат графства был отцовым уделом. Бумажное поле размерами куда как побольше жалованной древнему пращуру земли.

Тома встал как вкопанный. Граф Робар дье Арту - прямой наследник в линии дворян Арту. Отец у графа служил секретарем больше полувека. Графы Арту до падения Клодингов были близки к трону. Семейные архивы дье Арту могут оказаться золотой жилой!

Тома ускорил шаг. Если отец еще не лег спать, он может подсказать, как получить ключик к тому бюро.

---

Эртье дье Маллесавьен, несмотря на преклонный возраст, был человеком крепкой старой закалки. Ночь на дворе - никаких обсуждений, в шкафу холодная утка с луком, там же бутыль хереса. Дела - утром. И попробуй поспорить! Папаша Эртье был стар, но жилист и крепок, и почтительность сына к нему росла не только из словесных увещеваний.

Завернувшись в легкое одеяло, Тома быстро задремал. Снилась несуразица - он то тряс за грудки какого-то лапотника с недоделанным арбалетным прикладом в руках, то, подбоченясь, метко плевал в шапочку городского бальи, разложенную на черном столе на манер нищенского колпака, то бежал куда-то сквозь темные ветви, сшибая всем телом чахлые мерцающие грибы, вытянувшие бледные ножки и шляпки высоко над тропой. Под утро какофония образов улеглась, сон будто притих, но понятнее не стал: какой-то мрачный постоялый двор, снующие туда-сюда мальчишки с кружками и тарелками, тяжелый взгляд из ниоткуда, пригибающий прямо к грязной сосновой лавке.

Папаша готовил свой фирменный супчик. "На змеином молоке", всплыла в памяти его шутливая отговорка из детства. Молоко там или нет, а супчик у папаши был - пальчики оближешь и опять в кастрюльку полезешь, и пока даже распоследние остаточки мякишем не соберешь, не остановишься. Через четверть часа миски показали дно, ложки дружно улеглись на столешницу, и только кружки с вином пошли вразнобой: папаша только крякнул, вытирая усы, а Тома с явным усилием отодвинул рубиновое искушение подальше и отгородился локтем. Старик Эртье крякнул вторично, уже одобрительно, и откинулся на стуле, внимательно глядя на сына.

Идея почитать архивы графа дье Арту реакцию вызвала бурную и разностороннюю. Больше всего папаша сокрушался, дескать, такой молодой и перспективный человек столь недалек умом, что сует нос в дела, которые уже многих прищемили целиком, с сапогами, шпагами и должностями.

Молодой и перспективный - всего два звонка до полтинника - внимал, кивал, разок даже покраснел, но упорно возвращался к своей идее.

Вторым планом папаша Эртье намеками и недосказаниями излагал целый ворох причин, по которым даже такого крупного ученого, как мэтр Сюрбар, к графским архивам не подпустят и на пушечный выстрел. Высоки, дескать, графские пороги, даже трезвым не враз перепрыгнешь. Поглядывал со значением.

Крупный ученый мэтр Сюрбар краснел, бледнел, с тоской оглядывал отодвинутую тару, но снова заводил свою шарманку про документы в графском бюро.

Третьим, самым интересным, слоем размышлений Эртье дье Маллесавьена, отставного секретаря графа дье Арту, был краткий, четкий и точный план, как и когда получится по старой дружбе распить кварту-другую с закадычным приятелем, действующим секретарем графа в нынешние непростые времена.

Тома подумал, отмел идею изучить архивы лично и оставил отцу краткий список из трех вопросов.

Солнце уже поднялось к зениту. Папаша Эртье проводил сына до калитки. Запер щеколду, постоял, опершись руками и гладко выбритым подбородком на верхнюю перекладину. Сын широким шагом направлялся к городскому тракту. "Благослови тебя Бог, сынок", - молчал папаша Эртье. - "Будь осторожен".

---

Глубоко погрузившись в бесформенные и туманные мысли, Тома неспешно шествовал по извилистой улочке вдоль стены Университета. Кажется, отзвонили к обеду, но гулкие удары ратушного колокола никак не откликнулись в душе ученого. Изрядные для "молодого и перспективного" четыре лье от отцова дома до стен альма матер, наложившись на седьмой? Восьмой? Десятый?! день "сухого жития", сказывались мелким мерзким дрожанием по всему телу и небольшими провалами во времени. Перебираешь ногами, смотришь вперед, успел только удивиться - чему это я задумался? - глядь, уже предметься кончились и пора на каждом перекрестке решать, в какую сторону Университет. Глотка ощущалась растрескавшейся, ноздри ловили малейший заманчивый запах от прячущихся будто за спиной кабаков, и немало усилий стоило отгонять от себя вожделение.

Вожделение усмехалось, делало круг под ногами и снова напрыгивало, кривляясь и паясничая.

Вот и ворота университетского квартала. Тома бессмысленно подергал запертую кованую решетку, прислушался к погромыхиванию петель. Привратник, незаметно выбравшийся из крохотной калитки слева, укоризненно покачал головой, потом прищурился, всплеснул руками и со всей доступной человеку за седьмой десяток прытью пошкандыбал обратно в сторожку. Тома обессиленно уронил руки. Пять кварталов до съемной квартиры казались длинней всего уже пройденного пути.

В глазах вернувшегося привратника качалось отражение воды в протянутой кружке. В воде Тома увидел безмятежный стариковский взгляд с каплей сочувствия и вполне явственным уважением. Высёрбав несколько глотков под глухое ворчание "Сен-Гьеррен, мэтр", он хрипло поблагодарил старого сторожа и нога за ногу поплелся к дому. И правда, сегодня же Сен-Гьеррен. Праздник молодого вина. Небось Лоньон уже давно отправился в "Ученого гуся", дегустировать вкусы нового урожая в тепле и уюте благородной ресторации.

Вожделение водило хоровод вокруг едва переставляемых ног, приплясывая и множась. Тома лишь на мгновение пригляделся, сжал кулаки и пошел быстрее.

У двери на ступеньках сидел Пьеррант, второй лучший студент его группы. Опустив голову на руки, скрещенные на коленях, парень сопел и похрапывал. Из-под левой ладони торчал исписанный лист. Ощутив ладонь мэтра на плече, Пьеррант завозился, неловко уронил одну ногу на ступеньку ниже, поднял голову и схватился за перила. Парня резко повело в сторону, он зашипел и стал растирать затекшие бедра.

Тома тем временем глотал глазами добытые студентом сведения, ровными красивыми строчками уложенные на желтоватый бумажный лист. Вникая в написанное, мэтр дье Маллесавьен чувствовал растущую волну радостного научного злорадства. Шевалье Арчьери отыскался, наконец, в постановлении городского бальи, суконным языком крючкотвора описавшего пьяную драку с поножовщиной. Драка у кабака "Премудрый гусак" произошла между Смотрителем королевских стрельбищ - дрожь в руках мэтра на мгновение провалилась в теплую пустоту, - и каким-то хлыщом из баронской свиты. До смертоубийства не дошло, хлыщ произволом судейского крючка был признан пострадавшей стороной, а вместо шевалье Арчьери восемь ливров компенсации за порчу хлыщовского колета выплатила королевская казна. Тома привычно сунул пальцы в пустующий неделю карман и вздрогнул. Встряхнулся, воодушевленно хлопнул ученика по плечу и повел по скрипучей лестнице в квартиру.

За чаем в гостиной дье Маллесавьен узнал много подробностей. Оказывается, это магистрат бездушной стеной вставал на пути исследований. Архивариусы мели носами заявки, цепляясь за чуть в сторону скошенный штрих. Канцелярия раз за разом теряла прошение о допуске в скриптории. Во время поисков среди стройных рядов документов порой образовывались необъяснимые безобразные провалы. Et cetera, et cetera, et cetera. Взволнованная латынь ученика пробудила в Тома ностальгическую иронию - он ведь и сам когда-то проходил семь кругов архивного ада. Доказывал, объяснял, давил, приводил аргументы и гвардию в лице наставника. Месяцами добивался взглянуть на нужные бумаги. А Пьеррант молодец, справился сам, и быстро справился.

Окрыленный похвалой наставника, студент сгреб в кулак шапку и откланялся. Тома уже втянул было очередной глоток чая, и булькнул, брызнув во все стороны. Шапочка бальи, заплеванная им во сне, черным обелиском заняла все мысленное пространство.

В дверь весело затарабанили.

---

Гиллом Анкорплуа, гран-консильер Города, перечитал еще раз требования гильдейских старшин об отмене угольной пошлины. Метнул смятую бумажку в корзину и раздраженно загремел серебряным колокольчиком. Подумать только! - но подумать он ничего не успел: перед столом неслышно возник слуга и снял с подноса ароматно пахнущую свежим кофе чашку. На подносе остался пакет с печатью Университета; вышколенный за годы службы конфидан на мгновение задержал над ним руку, вглядываясь в холодное лицо Гиллома. Будет знак?

Гиллом чуть повел правой бровью, и конверт перекочевал ему на стол.

Что же там пишет старый университетский лис? - прошуршал, распарывая бумагу, канцелярский нож. Помнится, первое письмо неделю назад изрядно отравило утренний кофе. Прекрасные предварительные результаты, существенные косвенные доказательства, вся кафедра дье Маллесавьена... - и вот на этом Гиллома тогда и закоротило. Высокомерный скандалист из захудалых дворян, в прошлом бесшабашный ниспровергатель, а в настоящем - оскудевший умишком сильно пьющий архивный грызун без идейки за душой и совершенно невыносимым апломбом. И этому-то провонявшему грошовым пойлом типу опытный и умелый Лоньон передал важнейшее для Города изыскание? Ответное письмо ректору сочилось язвительным недоумением, брезгливость обрамляла жесткие вопросы колючей виньеткой, а подтекст проступал так явно, что и симпатические чернила не спасли бы: в своем ли Вы уме, месье ректор, так рисковать политической стабильностью, отношениями Города и Короны? Не подводят ли Руже Лоньона крепкая рука и острый нюх?

Ну-ка, что ты там изобрел в оправдание, повелитель высокоученых коридоров...

Пять шагов вдоль кабинета к дверям. Пять - обратно. Анкорплуа ходил монументально и размеренно, башенные часы в ратуше обзавидовались бы. Конфидан по звуку шагов слышал: господин внимательно размышляет, и с вежливой непоколебимостью отправлял прочь из приемной всех посетителей без разбору. Назначено, не назначено, - сухие извинения и непреклонный от ворот поворот. Еще бы! Пять шагов туда и обратно - проблема непростая. Битый час ходит - прямо-таки фундаментальная.

Из письма Ректора выяснялось, что шелудивая крыса плесневелых архивов прокопала нору к бочке с порохом и держит в зубах факел. Прямое доказательство пребывания шевалье Арчьери в Городе, судебное и незыблемое - приговор с компенсацией. Еще увесистей - рапорт воротной стражи: «Месяца октобрия в 12-й день, в лето девятое правления благочестивого короля нашего Клода V. У ворот Святого Луки взыскано в пеаж четыре серебряных су с двенадцати ратников конных, кои назвались ветеранами коронной гвардии под командою шевалье Арчьери, меченного шрамом через лицо. Оные проследовали на постой к заведению "Вепрь", што на Северном конце».

То есть, шевалье Арчьери личность уже не легендарная. При Клоде Хриплом действительно жил, ел и дышал человек, считавшийся в настоящем наполовину легендой.

Гиллом застыл на полушаге. Что-то очень важное крутилось в голове, глубоко под волнами мыслей, но огромное и тяжелое.

На щелчок пальцами завитком дыма из воздуха у стола соткался конфидан с чашкой душистого травяного настоя. Глядя сквозь слугу, Гиллом крутил перед собой пальцами, будто собирал незримый сложный механизм. Двенадцать ветеранов коронной гвардии. Двенадцатого октобрия. Если верить хроникам, великая тварь была повержена тридцатого числа септомбера. Там же, на листах гербовой бумаги Королевской канцелярии, красным по голубому муару - он лично это читал! - значилось, что второго октобрия шевалье Арчьери эмигрировал в королевство Энгле, где ему с принцессой были оказан королевский прием. Вранье, конечно, и про невесту, и про почести, а теперь вот оказалось - и про эмиграцию.

Но тогда где, черт возьми, носило шевалье Арчьери целую декаду?

Конфидан в полупоклоне смотрел на нервно барабанившие по вскрытому пакету пальцы своего повелителя. Эта дробь выбивала жутковатые мурашки по хребту, но приказ он понял точно и ясно: никаких препон с настоящего момента дье Маллесавьену не чинить, его помощникам оказать помощь в доступе к любым архивам и записям, а если кто будет палки в колеса ставить - немедленно пред стальной взор, сюда, в кабинет, без очереди.

Анкорплуа почуял очень большую рыбу. Когда корона шатается, за клочок бумаги под ножку хромого табурета можно получить баснословную цену.

---

Фиакр погромыхивал по глухим улочкам Северной окраины, взбивая неровностями мостовой мысли в двух ученых головах. Адри разглядывал лист с копией податной описи Гильдии оружейников, но в полутьме да при такой тряске много ли разглядишь?

Тома с усмешкой наблюдал за упорным учеником. Он знал, что в описи больше цифр, чем букв - успел наизусть ее проштудировать за последнюю ночь. Цифры поставок угля, которые никак не бились с погрузками оружейного железа. Кто бы обратил внимание, что оружейники в том отчетном месяце спалили топлива втрое больше, чем потребно на ковку клинков и касок? Адри обратил, с чувством наставнической гордости мелькнуло в голове.

За последние пару недель досье "эшафотной темы" распухло до неприличной толщины. Все найденные материалы уже нельзя было носить в одном бюваре. Куда там! - уже и у портфеля тесемки трещат!

Шевалье Арчьери казался грузным и неопрятным типом, столько следов он оставил в актах, счетах и протоколах своего времени. Надо было просто в правильную сторону копнуть. Вот, пожалуйста, неполный перечень самых тяжелых следов - Тома прикрыл усталые, красные от недосыпа глаза, про себя формулируя фразы для академического доклада.

Во-первых, эмиграция счастливой пары. Студент, долго и бесплодно обивавший пороги столичного Королевского архива, свел знакомство с приятной девицей, замещавшей престарелого папочку, и в ту же ночь нашел целых два страшных по смыслу свидетельсва - в одном предписывалось препроводить принцессу в Энглез инкогнито, а в другом черным по белому приказывалось всем постам пограничной стражи арестовать шевалье Арчьери, шрам через лицо, и доставить без промедления в Тайную канцелярию. Вот тебе и эмиграция.

Во-вторых, сыскались десятки писем между несколькими ветвистыми дворянскими родами, в которых шевалье, часто упоминаемый как Ле Тирё, совершенно недвусмысленно оказывался связным большой группы заговорщиков, собиравшихся свергнуть Клода V. Странно ли, что все эти письма как на подбор датировались строго после двенадцатого октобрия?

В-третьих, народная баллада про гордый отказ шевалье от руки принцессы в пользу бочонка хорошего вина, получила надежные подтверждения как из самой королевской канцелярии, так и из архивов дье Арту, предок которого был близок к трону и присутствовал при исторических переговорах.

Мало вам, мэтры ученые, академики да консульеры? Держите еще: Клод Пятый хоть и угрожал шевалье застенками за отказ, но в итоге спасовал и приказал удовлетворить требование. И пусть это была не бадья портвейна, как в песне, а обычный бариль с квартой хорошего бургиньонского вина, но баллада была верна в историческом смысле, а хроники - как еще со школярских времен понимал Тома - врали.

Великая тварь на поверку оказалась обычным крестьянским бунтом в северных землях, осложненным вторжением нахрапистого соседа-короля. Что, господа политики, уже не так сияет образ великого героя, спасавшего династию из одного чувства верности? Шевалье Выпивохи, рыцаря Бузотера?

Тома удовлетворенно откинулся на спинку жесткого сиденья. Еще немного, и картина станет целостной и непоколебимой. Найти несколько предметов, принадлежавших легендарному шевалье, или письма, писанные его рукой. Любой материальный фрагмент, хоть пряжка с пояса, хоть пуговица с колета, станет титр-энконнестабель, реальное свидетельство без возможности опровержения.

Адри, как будущий юрист, соглашался. Такое реальное свидетельство замкнет цепочку доказательств "замковым камнем", станет гран прэмптуар, доказательной силой, отметающей любые возражения. Закончится наш поиск, выдам ему самую лучшую характеристику, - рассеянно подумал Тома.

Фиакр затормозил. Тома и Адри, с предписаниями наголо, вошли под низкие балки забулдыжной забегаловки. Навстречу уже бежал, отирая руки о подол фартука, приземистый живчик. Увидев посетителей и их документы, он затрясся и взмок.

Кабатчик не просто так дрожал и потел. Предписание с Большой печатью Магистрата - это вам, бездельники, не ливр луку! Тут знай кланяйся да поддакивай, поддакивай да кланяйся. Однако свезло - важные месье с важной бумагой пришли не проверку пробкам учинять, сверять шеренги бочек в погребах со списками Палаты Виноторговцев. Важным месье всего-то навсего желательно в старой рухляди покопаться, в той, что хозяин заведения в дальнем чулане запер еще во времена Клода Почти Последнего. Запирал, бормотал что-то про семейные ценности, а потом строго-настрого запретил даже приближаться. О, Кловар Тренке хорошо помнил историю про Жиля Синеборода и любопытного мальчишку! Так что молча взял у хозяина тяжелый медный ключ, молча спрятал его в пустой винный бочонок и тихонько, ночью, закатил того в угол стропил на чердаке. Теперь же, кряхтя и плюясь от клубов пыли, за многие годы выкрасившей анкерок в совершенный серый цвет, мсье Тренке выковыривал эту старую тару из залежей разного хлама.

Э, да он совсем рассохся. От несильного пинка днище высыпалось дощечками. Ключ глухо звякнул об пол. Кловар поднял его, потер об фартук, оглянулся. Важные месье азартно ползали на карачках возле слухового окна, копаясь в груде на вид совершенно неважных бумаг. Первый, постарше, хватал то один лист, то другой, шевелил губами. Второй, помоложе, войдя в раж, сел прямо на свою важную задницу, поднес выкопанный листок к свету, держа его бережно, как блюдце сьеврского фарфора, вперился да и засипел, будто поперхнулся. Пальцем тычет, аж трясется. Кловар подошел, поднес фонарь поближе.

Пожилой бросил свой ворох, глянул молодому через плечо. Пожелтевший ноготь уперся в дряхлую бумагу, повыше воскового пятна печати. "Ше-вал-льери сим-па-ти-сьон", разжевал глазами Кловар кренделя старинных завитушек, но ничего не понял. Ноготь переехал ниже, на совсем уж заковыристое "ребелла кворум". Все едино мрак.

А пожилой-то месье, гляди, разобрался. Глаза выпучил, хватается то за голову, то за лицо, от пыли хрипит. Наконец, скособочившись, полез куда-то вглубь своего камзола. На свет явилась фляжка, и Кловар воспрял: увесисто потянуло кливернским бренди, а с человеком, который булькает этаким пойлом, Кловар завсегда договорится, не будь он Старина Тренке, кабатчик самого известного заведения в Северном округе!

Увещевания, что хлебать в питейной собственное крепкое есть грех тяжкий и великий убыток, важный месье отмел серебряным ливром. Вгрызся глазами в найденные письма, словно ему буквы лучшая в мире закуска, и замахал на Кловара - мол, иди, любезный, позовем, коли нужен будешь. Кловар сунул молодому месье старый ключ и пошаркал по лестнице обратно в зал, где уже раздавалось легкое недовольство его отсутствием.

Уже ступив на первую ступеньку, в безотчетном порыве кабатчик Тренке обернулся. Молодой месье, неловко растопырившись у фонаря, быстро-быстро писал, стремительно макая перо в походную чернильницу. Пожилой месье с блаженной пустой улыбкой привалился к опорному столбу. В одной ладони, полуразжавшейся, лежала фляжка, и остатки содержимого тихонько разливались вокруг бессильной кисти. В другой, стиснутой до белых суставов, торчала дощечка рассыпавшегося бочонка, и чернело четкое клеймо на ней: "Е.К.В. Клода V Королевская винодельня"

И год - неразборчиво.