Зеркала

Хирург Паисий Миражёв с криком очнулся после очередного кошмара и тут же стал нащупывать на тумбе стакан воды.

В последнее время нервы его расшатывали больное воображение и недосып. От постоянного напряжения ему казалось, что из тьмы за ним наблюдает некий соглядатай, что в любой момент может напасть на него и убить; везде ему мерещились жуткие образы и особенно это коснулось зеркал и стёкол. В отражении он видел не только себя, но и умерших пациентов за спиной, пристально смотрящих на него с улыбками. Но когда он оборачивался, то никого не видел и готов был разрыдаться от ужаса.

Пригладив волосы и надев очки, Паисий с судорожным вздохом встал с постели и вышел на кухоньку с белыми палатными стенами, где налил себе крепкий зелёный чай. Ах, этот горьковатый вкус! Он успокаивал, помогал ему концентрироваться и не уходить в глубины раздумий и сумасшествия. Да, именно сумасшествия, потому что с медициной не сойти с ума невозможно.

Посидев некоторое время в тишине, Паисий понял, что тишина ему совсем не нравится и включил радио. Протяжно взвыла виолончель, вслед за ней пустилось в пляс пианино, – заиграл его любимый симфонический оркестр. Взглянув на пёстрый постер с совсем юным маэстро – композитором Сэмюелем Лонеро, Паисий погрузился в сладостные мечтания о том, как когда-нибудь попадёт на его концерт, возьмёт у него автограф и повесит его в рамочку рядом с фотографией жены и дочери.

Потешив себя мечтами, он со сладкой улыбкой вернулся в комнату и под хоровое, будто священное пение погрузился в чудный сон.

...

– Милая, позвони обязательно, когда вы дойдёте до дома.

– Хорошо, дорогой, обязательно позвоним! Да, Софочка?

– Да!

Я не хочу вспоминать этот разговор. Не хочу вспоминать эти голоса, тот злосчастный день и кошмарный вечер. Я не хочу, но я вспоминаю.

В тот день у меня на руках умер важный пациент. Его жена, даже маленькие дети обвинили меня в этой смерти и прокляли, крича и бранясь со слезами на глазах. Возможно, кто-то из них был самой настоящей ведьмой, раз их проклятие сбылось.

Как сейчас помню, как на операционном столе застыло очередное сердце. Я не выиграл смерть в этой нечестной дуэли и не мог сдержать слёз. Мне всегда больно смотреть на страдания людей, страшно видеть нескончаемые смерти и понимать, что я мог их спасти, но не спас. Осознание, что полной вины на мне нет, не помогает избавиться от груза ответственности, который я всегда ношу на сердце.

И этот проклятый вечер, когда я остался в этом мире один одинёшенек... О, Бог, если ты меня слышишь, то ты ужасен! Что я сделал плохого, чтобы заслужить такую участь?! Я не знаю, но хочу узнать, чем я так досадил самому Господу!

Этот вечер постоянно снится мне.

– Милая, позвони обязательно, когда вы дойдёте до дома.

– Хорошо, дорогой, обязательно позвоним! Да, Софочка?

– Да!

Они не позвонили.

У подъезда на них напал какой-то ублюдок, обворовав и убив их, но не просто убив, а жестоко расправившись сначала с Софочкой, что должна была вот-вот пойти в первый класс, а потом изнасиловал и покончил с моей дорогой Акулиной.

Я не мог поверить собственным глазам, когда нашёл их тела рядом с домом, не мог и не хотел. Полиция замяла это дело. «Не было свидетелей, а, значит, нет и дела», – вот, что мне сказали, мне, человеку, чей мир был жестоко разрушен. Я не знал, как мне дальше влачить своё жалкое существование и потому на моём операционном столе умирало всё больше пациентов.

Они стали являться ко мне в кошмарах, из-за которых я плохо сплю. И Акулина с Софочкой, и пациенты, – все приходят ко мне с вопросом: «Почему мы?» А что мне отвечать? Ничего. И я молчу, но моё молчание им совсем не нравится, потому они пробрались из мира сновидений в реальность. Я постоянно вижу в зеркалах эти изуродованные отчаянием лица, широко распахнутые глаза и невольно представляю их страшную месть мне.

Я их вижу.

Часы пробили три.

Паисий снова проснулся. Его белое лицо и воспалённые глаза сверкали при свете луны. С трудом надев очки, он хотел взять стакан воды, но ощутил лёгкое касание и отдёрнул руку.

У кровати, обнимая плюшевого мишку, стояла маленькая девочка с очаровательными фиолетовыми глазками и каштановыми кудрями, одетая в белое платьице. От неё исходило мистическое свечение.

«Привет, папа», – Софочка улыбнулась.

Паисий отпрянул от дочери, как от огня, и мотнул головой. Видение пропало.

– Это всё сон... Да, это сон...

Он включил лампу и прошёл мимо зеркала, как вдруг краем глаза заметил проскользнувшую тень в зеркале. Вернувшись обратно, он увидел рядом с собой в отражении молодую женщину с лучезарной улыбкой и васильковыми глазами.

Она потянулась к его руке, чтобы коснуться её и сказать: «Милый, мы дома», но Паисий схватил с полки книгу и с криком замахнулся. Зеркало разбилось на мириады осколков, что звёздами сверкнули на свету и снегопадом посыпались на пол. Однако Акулина не хотела покидать его и показалась в зеркальце на тумбочке.

«Привет, милый!» – махнула она рукой. Паисий схватил зеркальце и с размаху кинул его на пол. Дышать становилось больнее, на глаза невольно наворачивались слёзы.

Размяв лицо, Паисий зашёл в ванную и умылся холодной водой.

– Это всё сон, это всё сон... очнись, Паисий...

Прополоскав рот водой, хирург криво улыбнулся самому себе и, побледневши, замер. Из зеркала, будто из недр самого Ада, к нему отчаянно тянулись десятки рук и касались его лица. Вскоре на его плечи опустились ледяные ладони, и в отражении он увидел мило улыбавшихся ему Акулину и Софочку.

«Милый, мы дома!»

Паисий с воплем схватился за волосы и начал биться лбом о зеркало. С каждым ударом число трещин росло, и осколки смешивались с липкой кровью, брызжущей во все стороны. Закатив глаза, он с безумным хохотом качнулся назад и, шатаясь, вышел в коридор. Прижавшись вспотевшей спиной к стене, он посмотрел в сторону и встретился глазами с Софочкой.

«Папа, идём гулять!»

– Гулять... гулять... – эхом повторил он за ней и, держась за стену, направился за видением.

Софочка привела его на кухню и указала на окно, где Паисий узрел помимо себя и доченьки любимую Акулину и десятки погибших по его вине пациентов. Все они склабились.

«Мы пришли за тобой», – с воем в ушах звенели голоса.

Паисий смертельно побледнел, обернулся и встретился лицом к лицу со Смертью, представшей пред ним долговязым мужчиной в чёрной мантии, капюшоне и с топором.

– Бу! – ухмыльнулся Смерть, широко распахнув жёлтые глаза.

Хирург задохнулся в крике и попятился, пока Смерть надвигался на него, подобно хищнику.

– Ты не уйдёшь от них, Паисий! – чеканил палач. – Пора и тебе вернуться домой!

– Нет, я не хочу!

– А пора; тебя зовут!

Паисий, зажатый в ловушку Смертью, поспешно запрыгнул на подоконник, открыл окно и вместе с москитной сеткой бросился с десятого этажа, думая, что так избежит своей участи. Однако внизу, на изрисованном детьми асфальте его уже поджидали Смерть, пациенты, Софочка и Акулина.

– Иди, Паисий, иди к своей семье! – воскликнул мужчина, распростёрши руки для объятий.

Хирург, схватившись за москитную сетку, как за щит, закричал в последний раз, и тело его распласталось по асфальту.