Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан

Больничный коридор гипнотизировал своей пустотой. За дверью туалета мерно капала вода из подтекающего крана. Случайно залетевшая муха билась в плафон светильника на сестринском посту. Еле слышно гудела лампа под потолком, окрашивая окружающий мир в сизый дежурный цвет: режущий глаза и дезориентирующий мозг, который уверен в полном и окончательном наступлении ночи.

Яркий свет выливался в коридор из распахнутой двери палаты. Сегодня это было ожидаемо.

Я вошёл внутрь и застыл.

Старик источал то неописуемое золотисто-розовое мерцание, что бывает у каждого близящегося к смерти.

Он был не один. Рядом с постелью, на потёртом стуле, сидела девушка. Она, казалось, дремала, опустив голову к груди, но тут же встрепенулась от моих, вроде бы бесшумных шагов. И она совсем не источала света.

Это было странно.

Помедлив секунду, я подошёл к старику, рутинно посчитал слабый пульс на лучевой артерии, ощутил пергамент кожи и отметил заострившиеся черты лица. Мерцание усиливалось ­– скоро всё случится. Но отмечать такие вещи в истории болезни не следует.

Голос девушки нарушил тишину.

– Ему осталось недолго.

Констатировать смерть раньше времени не принято.

– Этого никто не знает.

Подобные бесцельные фразы несут в себе тайный смысл, для каждого – свой. Кто-то услышит надежду, кто-то – слова о смерти. А для кого-то это будет пустой звук.

– Я знаю. Он скоро достигнет просветления.

Она произнесла это буднично, словно не о живом человеке. Констатировала факт, который мне тоже был известен. Я всегда вижу, когда человек уходит. Вижу его мерцание. Неописуемого оттенка, который становится тем сильнее, чем ближе финал.

Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан. С детства помню эту напоминалку об основных цветах радуги. Но в моём случае должен быть ещё один, которому нет имени. Как у Пратчетта в плоском мире волшебники видели октариновый цвет, так и я наблюдаю за оседающей в человеке жизненной силе. Чем ближе смерть, тем ярче мерцание. А потом происходит выброс, и человек умирает. Теряет восьмой цвет и становится обычным неодушевлённым предметом.

Я вижу это везде – на стенах, деревьях и окнах. Мельчайшие живые организмы накапливают мерцание, живут и погибают миллионами, а я воспринимаю их восьмой цвет. Воспринимаю, но не накапливаю. Я такой же неодушевленный предмет.

– Возможно, это покажется странным, но отец просил его не спасать, – вновь говорит девушка. Поворачивается ко мне, и я понимаю – она тоже видит. Видит свою и мою бесцветность. Мы – и я, и она – будем жить до тех пор, пока не начнём накапливать силу чужих жизней.

Проходит несколько минут. Проверять пульс уже не нужно, я вижу дрожь в золотистом воздухе.

Аппарат искусственной вентиляции продолжает качать, кардиомонитор едва заметно пикает.

Небо на горизонте начинает светлеть.

Мы, не отрываясь, наблюдаем, как мерцание постепенно становится медленнее, уплотняется, густеет, вжимается в глубокие поры старческой кожи. А потом, с последним ударом сердца, взрывается сверхновой. Разбрызгивает живительную энергию на стены, потолок и дежурный цветок на прикроватной тумбочке. Он, этот цветок, умер тогда, когда появился здесь, и поэтому мерцание на нём не оседает. Оно растворяется в рассвете.

Девушка встаёт со стула. Утирает одинокую слезу бесцветной ладонью. Такие руки бывают у мертвецов. Она смотрит на меня, опущенные уголки губ вздрагивают и чуть-чуть поднимаются кверху.

– Я думала, никто больше этого не замечает.

Она исчезает за дверью палаты. Я разминаю лицо руками и только сейчас замечаю, что от пальцев начало исходить едва заметное мерцание.