Красавица и Чудовище

Он не помнил, когда назвал её Вероникой. Возможно, у неё было когда-то другое имя – Анна, Надежда, Елена… Элеонора… - это не имело значения. Вероника принадлежала ему; вся, целиком и полностью, от пальчиков ног до плавных изгибов тела, от нежных розовых ушек до мягких губ и самых потаённых мест. Вероника была его сокровищем, его Граалем, тем, ради чего стоило жить – потому что остальное не имело особого смысла.

Данил понял это несколько лет назад, когда остался один. Раньше ему казалось, что мир огромен, и сам он – лишь малая часть этого мира, подобно пылинке высоко в облаках, одной среди многих. Всё, что он может – нагрести себе побольше небесной влаги, и, когда придёт время, упасть вниз, чтобы стать дождём, и снегом, и градом; потому что таков порядок вещей, и он неизменен и прост.

Когда умерла мать, у него появилось много времени для мыслей. Все они в конечном счете вели к одному – мир внутри тебя ничем не хуже мира снаружи, мира чужого и бессмысленного. Радость и удовольствие рождается внутри, и боль, и тоска, и печаль, и горечь тоже принадлежат тебе одному. А солнце можно легко забрать себе, и ветер, и снег, и ласковый, всё понимающий дождь. Можно забрать в свой мир – по праву создателя – и вкусную еду, и любимые книги, и нужные вещи – такие, как ты хочешь, и мягкую постель – такую, как хочешь, и женщину… такую, как хочешь…

И здесь он споткнулся.

Он понял, что она нужна ему – и понял, насколько это трудно. Всё имеет свою цену, и цена за это удовольствие оказалась непомерно высока. Он пробовал разное, но баланс неизменно сводился к нулю – за право обладать ею, женщина, не задумываясь, забирает твою жизнь, разрушая с таким трудом выстроенный мир везде, где это возможно.

Ту, что стала потом Вероникой, он встретил на улице. Это было необыкновенной удачей - что она согласилась пойти с ним, как она смотрела, как улыбалась в ответ на его робкие комплименты, как позволила коснуться себя и, коснувшись, уже не отнимать руки. Они быстро дошли до дома, и, закрывая дверь, Данил уже знал, что не выпустит её никогда.

Её никто не искал; и, даже если б это было так, его не волновали возможные проблемы. Ве-ро-ни-ка понимала его без слов, и Данил, сходя с ума, учился говорить с ней, учился жить с ней, учился любить. Она не требовала ничего для себя, но стала его частью, его вещью, до конца принимая боль и разделяя радость. Он обустроил её комнату, и ей понравилось то, что нравилось ему – шёлковое бельё и приглушённый свет, мягкий ковёр под босыми ногами и нежный, будоражащий запах духов. Вероника покорно приняла свою новую жизнь; несколько незначительных недоразумений он постарался забыть. Её бархатистая кожа хранила тонкие ниточки шрамов; он не помнил, как они появились, но целовал их с дрожью в сердце. В конечном счете, он знал – то, что хорошо для него, хорошо и для его женщины.

А волосы… Волосы Вероники «срывали ему крышу». Мягкие, шелковистые, сумасшедшего нежного оттенка, тянущие целовать и вдыхать их запах, пропускать меж пальцев и касаться лицом, погружаясь в золотисто-солнечный водопад – и снова, и снова, и снова, невыносимо сладко и больно. Потом что-то случилось – то ли октябрь, с его падающей в бездну печалью, то ли нервный срыв, обнаруживший его на дне этой бездны. Однажды утром он нашёл волосы Вероники на измятой, рваной простыне – остриженные, тусклые, подпаленные огнём. Сама она сидела у окна – изломанно скорчившись, глядя на ползущие по стеклу дождевые капли. Никто не говорил ни слова – им уже не нужны были слова. В молчании он коснулся щекой колкой золотой стерни, закрыл глаза, мысленно прося прощения, потом поднял её на руки и отнёс в ванную. Прошлое не изменить, а будущее… - его ещё можно склеить.

С идеально гладкой головой Вероника была по-прежнему прекрасна. Она носила косынки и тюрбаны, и Данил познакомился со множеством способов их повязывания и бесконечным разнообразием узоров и текстур.

Пришёл декабрь, на удивление снежный в этом году. Во внешнем мире ставили ёлки, бегали по магазинам, обсуждали планы на праздники. Они с Вероникой смотрели кино, сидя на любимом диване и угощая друг друга попкорном, шоколадом, цукатами, и сладкие пальцы и сладкие губы приводили их туда, куда они приводят всех романтических героев. Мир был хорош, и наполнен покоем и радостью.

За несколько дней до Нового года он заметил в её глазах грустинку. Печаль не исчезла на следующее утро, не растворилась в суете праздников, не прошла после его подарка – тонкого платья, украсившего её идеальную фигуру. Вероника вяло перебирала складки невесомой ткани, и Данил чувствовал нарастающее в груди бешенство.

Он приподнял пальцами её подбородок.

«В чём дело?»

«Ни в чём».

«Ну же, говори, я чувствую».

Уголки её губ опустились, и он на мгновение прикрыл глаза, стараясь успокоиться.

«Говори».

«Эти девушки… женщины… которые в кино… у них есть то, что у меня теперь, похоже, никогда не будет…»

«Продолжай».

«У них… у них у всех есть волосы. Разные, короткие, длинные. И они блондинки, брюнетки, шатенки, а не просто девушки. Это так естественно, это часть их образа, их жизни… Я думала…»

«Разве тебе нужны волосы, чтобы любить меня?»

«Нет, но… я подумала… я могла бы быть счастливее… Господи, я такая дура! Прости, прости!»

Он привлёк её к себе, уткнулся носом в висок, прошептал в ушко: «Ладно, я понимаю. Мы можем купить парик, если хочешь. Или сразу несколько…»

Она помотала головой.

«Нет. Это всё равно. Я всё равно буду ущербной».

Он гладил её по голове, целовал в лоб, в скулы, в плачущие глаза.

«Успокойся. Я придумал, я знаю, что надо делать. У тебя будут настоящие, живые волосы, как у других. Веришь?»

Она подняла взгляд и несмело улыбнулась. Данил ободряюще кивнул. В сущности, то, что хорошо для твоей женщины, хорошо и для тебя. Отличная формула, прекрасная ещё и тем, что в ней нет других людей, нет внешнего мира, его законов и правил. Он будет осторожен, очень осторожен и никто ничего не узнает. А Вероника получит свои волосы.

Осенью мир думал, что загнал его в угол. В теплое время года Данил обычно работал курьером – неплохое занятие для того, кто не нажил ни знакомств, ни профессии, ненавидит общаться и способен урезать свои потребности до минимума. Накопив на зиму небольшую денежную подушку, он увольнялся и уходил в свою берлогу, выбираясь на улицу лишь изредка. Но в этот раз так не вышло; появление в доме Вероники требовало дополнительных расходов. Поколебавшись и осознав, насколько ему противна перспектива бегать по городу в попеременные мороз и слякоть, он устроился гардеробщиком в маленький театр.

Посетители редко считают гардеробщика чем-то большим, нежели машиной для приёма и выдачи одежды. Это мелкая сошка, бездушный автомат, заслуживающий внимания лишь в том случае, если он сам признаёт свою ничтожность. С другой стороны барьера всё иначе. Внимательные глаза смотрят на вас, любопытный ум раскладывает по полочкам вашу походку, настроение, голос, препарирует и пришпиливает на портьеру, как бабочку, потешаясь над вашей доверчивостью и небрежностью.

Он знал их по номеркам, играя с ними, каждый раз вешая пальто, курточку, плащик на особенное, предназначенное для каждой место.

Третья – худенькая блондинка, ростом едва ли ему по плечо. Прекрасные волосы, редкого золотисто-соломенного оттенка, слегка вьющиеся и несомненно натуральные. Бедняжка заметно косила, и, похоже, этот дефект напрочь убил в ней представление о собственной привлекательности.

Седьмая – рыжая толстушка с копной овечьих завитков цвета карамели. Чтобы забить запах собственного пота, она душилась какой-то приторно-сладкой гадостью, но волосы, волосы… Веронике они могли понравиться.

И, возможно, двенадцатая… самый странный случай. Её пальто он нёс медленно, стараясь кожей впитать, уловить, сохранить тепло её тела. От близкого запаха кружилась голова, с ней – единственной – он позволил себе немыслимую вольность: передавая номерок, слегка коснулся её пальчиков, ещё прохладных после улицы. Она была шатенкой, обыкновенной шатенкой, каких миллионы в этом мире – но и он выделял её среди подобных.

И она была одинока. Они все были одиноки – ни подруг, ни друзей, ни мужа. Отсутствие колечка на пальце не говорит сейчас ни о чем, но при наличии мужа не носят свою тоску в театр, смотреть на выдуманные чувства других людей, заменяющие бедным их собственную любовь.

В один из вечеров он собрал в конверт три волоса своих «бабочек» - тонкий светлый, рыжий, тотчас завившийся, как пружинка, и неприметный волосок двенадцатой, напоминающий о наполненном солнцем лете, дорогом вине и гладкой, загорелой коже, едва прикрытой складками платья.

Вероника ждала его. Она улыбалась, раскрывая конверт – он всё делает правильно, и она любит его.

«Рыжий – о, нет, спасибо, дорогой… Светлый – ммм… соблазнительно, но я бы хотела попробовать что-то другое. А медовый – да, да, да! Слышишь, как бьётся сердце?» Она намотала волос на пальчик и шаловливо мазнула его по носу. «Ты сделаешь это для меня?» Он задержал пальчик в губах. «Конечно».

Двенадцатая жила одна; он убедился в этом, проследив за ней до дома после спектакля. В кармане лежали ключи, сделанные за полчаса в ближайшем от театра металлоремонте; но он медлил. Они странным образом мешались в его голове – Вероника и Двенадцатая. Поворот головы, плавные движения рук, взгляд, случайно пойманный в отражении трамвайного окна, ломали его реальность, по щелчку пробивая дыры в его тщательно оберегаемый мир.

Вероника молчала; она давно научилась чувствовать его настроение, научилась подчиняться. Но высказанное обещание жгло его, мучило, время уходило, и волосы Вероники, волосы Двенадцатой не давали дышать.

В один из дней он сказался больным и не пошёл на работу. С безучастной, механической тщательностью подобрал латексные перчатки и наручные ножны для стилета, тканевую медицинскую маску и герметичный контейнер для волос. Вероника молчала, но он чувствовал её предвкушение, её жадную радость. Больше не было причин ждать.

Двенадцатая ушла из дома без четверти пять. Как раз хватит времени доехать до театра, раздеться, зайти в дамскую комнату и приготовиться к еженедельному странному священнодействию. Он проводил её взглядом, стоя в подъезде дома напротив; выждал несколько минут и пересёк улицу. Замок открылся легко, Данил вошёл в полутёмную прихожую и тихо прикрыл за собой дверь. Негромко тикали часы, где-то у соседей орал телевизор, принося в тишину квартиры мирное коммунальное эхо.

Не было никакого смысла приходить так рано. Двенадцатая вернётся около десяти и тогда… Одна нелепая жизнь из этого злого бесполезного мира ничего не стоит. Её легко вычеркнуть, как он вычеркнул из мира себя, и никто этого не заметил. Она не стоит, не стоит, не стоит… Он сделал шаг, паркет скрипнул, и в глубине квартиры что-то упало. Что-то лёгкое, вроде карандаша, неосторожно выпавшего из пальцев. Данил замер, услышав отчётливый шорох, стук, шепоток, неловкий звяк бубенчика, тотчас зажатого торопливой рукой. Он уловил движение и повернул голову – мутный зимний свет струился из кухни, и в этом свете стояла маленькая стройная фигурка. Странный, чудной человечек, напоминающий уменьшенную копию взрослого – в изящном костюме, с длинными светлыми волосами и серьёзными глазами, едва заметными в игре теней. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, затем человечек недоуменно склонил голову.

«Кто ты?»

Словно кто-то толкнул его в грудь мягкой лапой.

«... кто там кто там ктотам ктотам…» эхом понеслось в голове, сливаясь, будто волна, в один плавно затухающий шелест голосов. Он опустился на корточки, привалившись плечом к стене, и не зная, что ответить на этот простой вопрос. Отовсюду – из шифоньера, из-за портьеры, с вешалки, из комнатных дверей к нему шли чудики, и он, растерянный, невольно замечал глаза Вероники, пальчики Вероники, ласковые, бархатистые щёчки Вероники…

«кто ты кто ты кто ты…» - раздавалось в голове.

«что тебе нужно нужно нужно?.. чем тебе помочь?»

Кто-то крохотной ручкой гладил его по волосам, и он сидел и плакал.