Доказательство Бога

Сорванцы Давид и Назар снова играли у их дома. Ещё бы не играть на улице в такой чудесный солнечный денёк! Дети проносились мимо забора с визгом и задорными криками, не замечая на себе пристальный взгляд наблюдателя.

Хижина, где жили малыш с папой, стояла особняком от деревни, ближе к лесу. Но деревенская ребятня, увлеченная игрой, постоянно добиралась сюда. Малыш не понимал, что делают дети, но со стороны игра выглядела очень интересной, так и тянуло присоединиться. Вот только ему нельзя выходить за ограду.

– Сынок, иди помоги с обедом, – позвал отец.

– Да, папа, – оторвался от зрелища малыш.

Они нарвали свежей зелени и овощей с грядки, и, промыв от земляных комьев колодезной водой, отнесли в дом.

– А почему у других детей есть имя, а у меня нет? – спросил малыш, рассеяно соскребая кожуру с репы.

– Потому что ты еще слишком мал, – ответил отец. – Подрастешь, и у тебя тоже будет имя.

– А когда я подрасту? – не унимался малыш.

– Когда всему научишься, – терпеливо объяснял отец.

У отца было красивое имя: Адам. Все жители деревни носили имена, даже те, кто младше малыша. А у него до сих пор не было имени. Поэтому его никто никуда не звал с собой. Да ему и не надо было, отец всё равно не разрешал. Всю свою жизнь малыш провёл в огороженной плетнём хижине. Как эта репа с грядки. Скорее бы уже всему научиться, получить имя и выйти наружу, частенько мечтал он.

После обеда малыш отправился учиться, то есть, снова всматриваться в тропу, ведущую из деревни  в лес. Да, именно это папа называл учебой. Он считал, что жизнь – самый главный учитель, и только тот, кто правильно смотрит, может научиться чему-то у неё. 

Отец уселся рядом, плести корзину для рыбы.

Пока они обедали, за оградой что-то произошло. Давида нигде не было видно, а Назар сидел на камне, всхлипывая и растирая слёзы по чумазому лицу.

– Папа, почему Назар плачет? – спросил малыш.

– Наверное, он чем-то расстроен, – ответил отец. – Что ты видишь?

– Он держится за коленку. Та в царапинах и опухла. Наверное, он упал и ушибся, – подметил малыш.

– Ну, вот видишь, не велика печаль. Скоро всё заживёт, и он успокоится.

– Но ему больно и грустно! – возразил малыш. – Можно я ему помогу?

– Разве ты умеешь залечивать раны? – усмехнулся отец.

– Нет, – опустил взгляд малыш. – Но я могу обнять его, чтобы он не грустил!

– Молодец, малыш, – одобрительно кивнул отец. – Когда-нибудь так и сделаешь. Но пока ты слишком мал, тебе ещё рано выходить за ворота.

Порыв тёплого воздуха принёс тревожный запах – запах гари. Над маячащей вдали деревней в небо потянулась серая струйка. Она толстела и чернела, пока не превратилась в жирный столб дыма. На тропинке показался запыхавшийся Давид.

– Назар, там изба Ионы горит! – прокричал он и кинулся назад.

Мальчишка, вмиг забыв свою печаль, подскочил, и, прихрамывая, поспешил следом.

– Папа, в деревне какая-то беда! Бежим, поможем! – заерзал малыш.

– А разве ты умеешь тушить пожар? – возразил отец.

– Нет… – поник малыш.

– Вот потому сиди тут, и ни в коем случае не выходи за ворота, – строго наказал он. А потом ушел в деревню, прихватив с собой ведра.

Вернулся отец поздно. Измученный, взмокший от пота, весь в чёрной копоти, с обожженными руками.

– Мы сделали, что смогли, – устало вздохнул он на вопрошающий взгляд малыша. Папа смыл сажу, а малыш принёс чистую ткань, перебинтовать ожоги. В эту ночь папа спал крепче обычного. Малыш, напротив, тревожно, урывками. А что было бы, если бы папа не вернулся, в страхе думал он.

В другой день малыш снова сидел у забора, учился. Денёк стоял – загляденье: ароматные венчики цветов тянулись в голубое небо, заманивая пчёл, воздух звенел от птичьих трелей. Как вдруг радостное пение птах прервал вой отчаяния. Полная скорби песня донеслась со стороны деревни, и она наползала всё ближе.

Вот на дальнем конце тропы показалась угрюмая процессия. Люди кутались в длинные чёрные одежды, низко склонив головы, роняли слёзы в платки. Четверо крепких мужчин несли на плечах прямоугольный ящик, накрытый саваном. Рядом, едва переставляя ноги от горя, шла женщина. Слёзы не прекращая катились по измождённым щекам, пробираясь в так рано прорезавшиеся морщинки. Три девочки разного возраста испуганно жались к тёмному подолу её платья.

– Папа, что они делают? – спросил малыш.

– Хоронят Иона, – ответил отец. – Мы кое-как спасли дом, но сам хозяин погиб, задохнулся в дыму. Его жена стала вдовой, а три дочки – сиротами.

– Это так грустно! – воскликнул малыш. – Папа, можно я помогу им?

– Разве ты умеешь воскрешать мёртвых? – покачал головой отец.

– Нет, но я могу их утешить, дать им надежду, что все плохое осталось позади! – запальчиво выкрикнул малыш.

– Когда-нибудь так и сделаешь, – улыбнулся отец и увёл малыша в дом.

С этого дня прошло ещё много других, таких же и не очень, грустных, радостных, спокойных дней. Малыш по-прежнему не выходил за ворота, но ему и не надо было – он смотрел за их пределы и видел, учился.

Однажды он вдруг понял, что уже ростом с папу, а значит – вовсе даже не малыш.

– Ты прав, – кивнул на его вопрос отец. – Ты, наконец-то, вырос, теперь сможешь получить имя и выйти наружу.

Сердце сына наполнилось радостью, а на лице засияла улыбка.

Отец отвел его к воротам, но у самых створок остановился, и, глядя прямо в глаза сыну, произнес:

– Отныне ты будешь жить среди людей. Вместе с ними ты будешь радоваться, но увидишь и много их горя. Не бойся ничего, помогай всем, чем сможешь. Это главное, для чего ты появился на свет. Понял?

– Да, отец! – с готовностью кивнул сын. – Так, как же меня зовут?!

– Твоё имя – Шемхамфораш, – ответил отец.

– О, оно очень красивое! Спасибо! – обрадовался Шемхамфораш, и шагнул к воротам.

– И еще кое-что, – кинул отец вдогонку. – Никогда никому не говори, кто твой отец! Никто не должен знать, что тебя создал Адам.

Шемхамфораш пообещал, что выполнит просьбу отца, и выбежал за ограду.

Он шёл по дорожке, которую столько лет лишь видел издали, и ему казалось, что он не идет, а парит над ней. Птицы слетались отовсюду, садясь ему на руки и плечи. Пчёлы вились над его головой, словно сверкающий алмазными крылышками ореол. Так он пришёл в деревню.

У колодца он увидел стайку непоседливых малышей. Шемхамфораш присоединился к их игре: оказалось, что брызгаться водой из лужи очень даже весело. А потом он угостил детей сладостями и каждого поцеловал в лоб. Дети звонко смеялись, и от этого у Шемхамфораша теплело внутри.

А потом он пошёл к дому вдовы Иона. На стенах кое-где до сих пор осталась копоть, наспех приколоченные доски едва прикрывали прорехи: одинокой старухе с тремя маленькими дочерьми не так-то легко привести дом в порядок. В прорехах было и её сердце, время так и не излечило душевную рану.

Хозяйка сидела на крыльце и горько вздыхала, проливая слёзы, сетуя, что муж так рано оставил её и дочерей. Шемхамфораш подошёл к ней, обнял, вытер её слёзы. И на бледном печальном лице впервые за долгие годы появилась улыбка надежды.

Так Шемхамфораш ходил по деревне, а потом и по соседним, помогая всем, кого встретит. Да, он всё ещё не мог лечить раны, гасить пламя и воскрешать мёртвых, но он утешал неутешных, дарил духовную силу справляться с любым горем.

Слава о нём разошлась по городам и весям. Везде его привечали, пускали в дом, как родного, кормили-поили, пускали переночевать. Нашлись даже те, кто стал поклоняться ему, как властителю. Эти люди построили Шемхамфорашу роскошный дворец, весь усеянный златом и драгоценными каменьями. Искусный художник нарисовал на стенах сцены из жизни Шемхамфораша.

– Тебе больше не нужно скитаться, словно бродяга, мы построили тебе дом, самый лучший из всех! – говорили эти люди. – Приходи в него и живи там, а мы будем прислуживать тебе, как рабы!

Но Шемхамфораш не захотел жить в огромном золочёном дворце. И он не желал, чтобы кто-то служил ему, ведь он сам стремился служить во благо другим. Тогда эти люди попросили художника нарисовать портрет Шемхамфораша, и стали служить этому изображению.

– Чудаки, – пожал плечами Шемхамфораш, и отправился дальше странствовать и помогать людям.

Однажды он остановился на ночь в одной деревне. Ночью пошёл дождь, и к утру ливень стал только сильнее. Он лил и лил, пока река неподалёку не вышла из берегов и не затопила деревню. Бурлящие потоки смыли поля, порушили деревянные хибары, а ещё – унесли с собой множество жизней.

Спала вода, и увидел Шемхамфораш разорённые стихией посевы, руины бывших жилищ да мёртвые тела. Сердце его сжалось от горя. Обессиленный, он упал на колени и заплакал.

– Простите меня, люди! Я не смог вам помочь! – корил он себя.

Хотя люди тоже были подавлены несчастьем, они не испытывали злобы. Они подняли Шемхамфораша с колен и, обняв его, как до этого обнимал он их в минуты печали, сказали:

– Не вини себя. Это страшное горе, но такова жизнь. Мы построим всё заново, снова засеем поля. Снова по дорожкам будут бегать радостные дети. Просто будь с нами, дай нам сил преодолеть плохое сегодня.

Вытер Шемхамфораш слёзы, и улыбнулся.

– Я буду с вами! Со всеми, кто верит в меня.