Одержимый высшей категории

Жизнь моя в Петербурге протекала безоблачно. Весёлый приветливый город всеми своими улицами как бы говорил: тебе здесь рады, друг! Впрочем, было две проблемы: хохлы и москали, тогда как англосаксонские товарищи из соединённых государств прозрачно намекали: речи ненависти не приведут тебя к добру, будь милым и пушистым кисой, тогда люди потянутся к тебе всеми своими погаными щупальцами. Однако разве по силам такое петербургскому мизантропу? Отнюдь, дамы и господа, отнюдь.

Решительно нет никакой возможности смириться с происходящим: ад разверзнул врата и оттуда на улицы нашей прекрасной имперской столицы второго эшелона хлынули эти вот мерзостные толпы хохлов и москалей. Причём отличить одних от других, равно как и отделить себя от этих толп, по силам только лишь одержимому высшей категории, которым я и поспешил стать во все тяжкие.

Пентаграмма, свечечка, гримуарчик – всё как положено, сэр!

Узрев истинную реальность, высыпавшие по городу хохлы и москали в ужасе притихли, им ещё не доводилось иметь дела с бездонным чухонским болотом… Истинно, хуже пекла геенны огненной только оно одно.

Поэтому мне теперь, когда у меня есть удостоверительный документ, сиречь заветная ленинградская прописка, следовало приняться немедленно за карьеру дворника, нимало не заботясь об уровне начитанности тех зомби, что восстанут с могил по зову трубы из хобота слона армагедонской породы.

Лимитчики обжились, пустили робкие корни, и даже принялись отчасти с превосходством поглядывать на провинцию. Ленинград это вам не хухры-мухры, понимать надо!

Так пришла скука. Литературный институт имени Достоевского, что на пересечении Крестовского съезда и Фонарной улицы, открыл свои двери для всех этих толп. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы про бога не писало. Ну какой бог? Вы что ли шутите? Есть бюрократия – бога нет!

– Вы точно уверены, что желаете пройти наш литературный марафон?

– Я? Да я читать даже толком не умею! Как в прошлом годе угорел, так и не удосужился научиться.

– И я! И я! В гражданскую голову проломили, все буковки да и посыпались.

– Ребят, я с вами, никаких литературных марафонов. Ленин сказал, что кино важнее всего.

– Приказы не обсуждаются.

Во всю даль залы простирались библиотечные столики с усердно скрипящими гусиными перьями зомбиками, а тут и ещё пополнение из хохлов да москалей подвалило. Куда их усадить? В какой литературный ад из шутливо и метко прозванных нами «прозаком»?

– Алёша, тебе не кажется, что ты несколько перегибаешь палку со своей этой вот свободой слова? – спросила меня Чернушка, куратор подземного петушатника имени преподобного Антония Погорельского.

– Нет, Чернушка, – ответил я с одержимой решительностью, – глубинное государство нуждается в нашем патриотическом деле, а значит, всё для фронта, всё для победы!

– Абсурдом ты зомбиков не подрастишь, ихний потолок это бытовуха, Алёша, пойми! – Чернушка явно беспокоилась за качество моей одержимости писательским зудом.

– А! – махнул я рукой, – ерунда! Для таких случаев есть «решение 3012», нет никого, кто не любил бы Гипножабу!