Квик, квик, слоу

Мы с Катей на подоконнике в пустом танцзале.

За окнами стемнело, я устал и хочу домой, но всё-таки хорошо, что она пришла.

Не виделись лет десять. Катя совсем другая – взрослая, серьёзная. Куда-то пропали девчоночьи смешинки из ясных, как роса под солнцем, глаз. Воздух нагрет серьёзностью и взрослостью.

- Ты сволочь, Егор.

Мерзкая дрожь овладела мной, будто я на чертовски важном экзамене. Но ещё не случалось в моей жизни таких экзаменов, после которых я не выходил бы победителем. Сейчас мы поговорим, всё встанет на свои места. Потечёт привычным руслом, не выходя за границы очерченных сознанием берегов.

- Ведь знаешь, какой дядя Гриша… учитель, человек…. Его все, все уважают, а ты…

В её голосе такая горечь, что хочется бежать от этих серьёзных глаз и от этой горечи.

- Ну… меня тоже уважают… - Я вовсе не уверен в том, что говорю. Но как же не хочется услышать от Кати то, в чём страшно признаться самому себе. – Я достиг таких высот, ему всё это и не снилось, - продолжил я убеждать нас обоих.

- Серьёзно? Высот? А если бы не деньги, были бы эти твои высоты?

- Хочешь сказать, я плохо танцую?

- Ты прекрасно танцуешь, Егор. Но ты сволочь.

Дрожь всё сильнее, я сжал зубы.

Катя отвернулась в окно, за которым вместо улицы – мы, потерянные, придавленные случившимся. Я невольно, вслед за ней, посмотрел в окно. Встретил там наши сумеречные отражения и опустил глаза.

Наверное, она права. Но я ещё надеялся уговорить свою воспалённую совесть:

- И что – Дядя Гриша? Что – дядя Гриша? Уважают… Да он же ничего не представляет из себя! О нём даже не вспоминают!

- Ага, зато о тебе вспоминают. Да какими словами!

- Это завистники!

- Ну-ну. Удивительно популярная отмазка. Чуть что – завистники! А ничего, что они правы?

- А ничего, что это не их дело?

- А неважно. Главное, что правы.

Я подтянул, обхватил свои длинные ноги, превратился в маленького мальчика, в несчастный дрожащий комочек, уткнул голову в колени и зажмурился. Главное, что они правы. А я сволочь.

***

Ещё недавно в моей жизни всё так бешено куда-то неслось. Теперь же мне кажется – большая её часть не была настоящей, словно я пробежал целое десятилетие в погоне за чем-то эфемерным.

Всё, что я умею – это танцевать. Сколько себя помню, танцевал, как одержимый. Тренировки, турниры, тренировки, турниры. Всё другое не имело значения.

Теперь спортивную карьеру пора заканчивать: и зарабатывать как-то надо, и колени болят от нагрузок. Да и что мне ещё выигрывать? Что мог, уже выиграл, а выше всё равно не поднимусь.

Поэтому, услыхав, что в районном Доме культуры есть отличный танцзал, в котором какой-то древний пенсионер проводит занятия, я обрадовался, словно выиграл приз. Пенсионеру, кажется, столько лет, что не сегодня-завтра зал ему уже не понадобится. Я решил, что это шанс. Только вот как бы меня не опередили.

Окрылённый грандиозными планами, я помчался по нужному адресу. Поговорю с администрацией, объясню, кто я – таких специалистов ещё поискать. Эти культурно-образовательные госучреждения вечно нуждаются, так пообещаю ремонт сделать, технику прикупить… В общем, старика сдвинуть труда не составит. Зал будет моим.

Но сначала посмотреть бы, что там и как. Третий этаж. Я не бежал - летел через ступеньки. И вдруг ноги стали ватными, а по спине прокатилась волна, похожая на тёплый ливень в жаркий день.

Сверху на лестницу вылетали и замирали, касаясь моего слуха, знакомые с детства слова. Но дело не только в словах. Я продолжал подниматься очень медленно, изумлённый, завороженный голосом:

- Квик, квик, слоу, квик, квик, слоу…

Я жадно вбирал в себя узнаваемые сердцем оттенки. Каждое слово уносило всё дальше и будто спрашивало:

- Помнишь?

Из далёкой, скрытой, самой заветной глубины сознания что-то тихо-тихо и виновато откликалось. А из приоткрытых дверей продолжало звучать сладкими звуками-конфетами моё детство:

- Слоу, слоу…

Я осторожно приблизился и заглянул. Среди пар, прилежно двигающихся на паркете, стоял дядя Гриша, мой первый учитель танцев. Высокий, ссутулившийся, совершенно седой. Так вот где он пропадал в последние годы.

***

Нам, пятилетним новобранцам, сложно было говорить «Григорий Борисович», и он разрешил называть себя «Дядя Гриша». Строгий, интеллигентный, всегда спокойный и прямой, красивая седина. Мы его обожали.

Я был счастлив, если дядя Гриша останавливал на мне внимательный взгляд:

- Егор, подъём на носок! Больше!

И я весь подбирался, вытягивался на носке так высоко, насколько мог. Я готов был взлететь, если бы он попросил.

Дядя Гриша показывал сложные композиции с такой лёгкостью, что я трепетал от восторга и мечтал, что когда-нибудь тоже так смогу.

Квик, слоу… Мы выполняли эти команды, не задумываясь над их смыслом. Но дети не ищут в звуках смысл, они просто верят им, как верил я, потому что верил дяде Грише. Эти слова жили в нашем зале, потому что без них не мог существовать танец:

- Слоу, квик, квик, слоу…

Я был способным и старательным. Вот только ритм квикстэпа долго не мог освоить. Моё тело неслось под задорную песенку, опережая всех, а я не понимал, зачем некоторые шаги нужно делать медленно, если музыка такая быстрая. И однажды дядя Гриша вырвал из блокнота листок и протянул мне:

- Писать уже умеешь? Записывай! Дома отработаешь.

Я старательно выводил русские буквы под его диктовку: «Слоу, слоу, квик, квик, слоу…» Тогда я не знал, что это английские слова, как и много других слов, которыми разговаривал с нами дядя Гриша. Маленькие танцоры просто верят звукам, живущим в танцзале.

Дома бабушка чуть не выбросила мою бумажку во время уборки:

- Что за абракадабра? Егорка, твоё?

Я выхватил драгоценную запись:

- Отдай, это мой квикстэп!

Закрывался в комнате и бубнил, скользя тапочками по ворсу разноцветного ковра, который был у меня старательно распределён: от коричневой до зелёной полосы два «слоу», сдерживая движение, потом от зелёной до синей два «квик», быстро. Самым трудным было перейти на «слоу» после быстрых шагов.

***

Не представляю, как дядя Гриша, с его паталогической интеллигентностью, неизлечимой честностью и хроническим благородством руководил национальной федерацией танцевального спорта целых пять лет. 

Тогда, на чемпионате, нужно было совсем чуть-чуть, самую малость повлиять на решение судей, чтобы мы с Катей стали чемпионами страны. В финал прошли уверенно, однако там две-три пары запросто могли набрать больше очков. Мой отец воодушевился близостью победы и ненадолго увёл куда-то дядю Гришу. А когда они вернулись, дядя Гриша посмотрел в упор на меня, на Катю. Проницательно, горько, разочарованно.Тот взгляд я помнил ещё долго. Мы услышали:

- Если хотите побеждать – выходите и танцуйте, как победители. В нечестной победе не вижу смысла.

Спокойно повернулся и пошёл прочь.

Вот так просто повернулся и пошёл. А я тогда разозлился. Разве он не хотел, чтобы мы победили? Разве наша юниорская пара не была его гордостью и главной заботой? И вообще, разве моё адское усердие на тренировках могло вот так нелепо остаться без должного вознаграждения? Разве ему трудно было договориться с судьями? Как будто другие этого никогда не делают!

Мы стали вторыми. В раздевалке Катя щебетала с подружками, аккуратно развешивая платье. И платье это, как и до начала турнира, всё так же радостно сверкало бесчисленными гранями драгоценных камней, будто ничего не произошло.

А я швырнул фрак, специально сшитый к этому выступлению за бешеные деньги. И долго сидел, уставившись в одну точку. Мысленно перебирал всё, что было сделано в финале на паркете, и не находил других причин поражения, как только бездействие дяди Гриши. Я упивался обидой, смаковал её, перекатывал с боку на бок, будто мерзкую неваляшку, и она снова и снова зловеще вставала передо мной во весь рост.

Пришло время выбирать: то ли танцевать, не рассчитывая ни на что, кроме собственных усилий, то ли… Конечно, я выбрал второе.

Дядя Гриша пожал плечами:

- Это твой выбор.

И всё понеслось, устремилось, забурлило. Во весь опор. Квик, квик, квик…

Я ушёл туда, где тренер азартно и не всегда честно занимался продвижением своих пар на местных и международных конкурсах. Рейтинг – что может быть важнее? Заодно я бросил Катю, с которой протанцевал больше семи лет. Она отказалась уходить от дяди Гриши, да и родители её всё равно не могли больше оплачивать бесконечные поездки, семинары, костюмы… Бальные танцы – спорт, который рано или поздно выплёвывает тех, у кого мало денег.

А дядя Гриша вскоре ушёл с поста председателя федерации. Он ещё какое-то время появлялся в судействе, приводил на конкурсы свои пары. А потом и вовсе пропал из виду.

***

Я медленно-медленно, перебирая воспоминания, спустился с третьего этажа и вышел на улицу. Всё вдруг запуталось, остановилось. Чёрт, мне очень нужен этот зал.

Что я скажу теперь дяде Грише?

Он так постарел, что почти не узнать.

Да что он там такого важного делает-то?

Развлекает каких-то хоббиков.

Хоббики. Так презрительно называют любителей, которые не участвуют в рейтинговых соревнованиях. Так, для удовольствия, для здоровья ходят потанцевать. Иногда соревнуются между собой по хобби-классу. Им даже костюмы не по строгим стандартам разрешены. Несерьёзно это всё.

А у меня впереди такие тренерские перспективы и заработки.

Я побродил по ближайшему парку, попинал опавшие листья, побросал камешки в неработающий фонтан и вернулся в Дом культуры. Зашёл к директору, сказал, что хочу руководить танцевальной студией, что сделаю в зале ремонт за свои средства. Объяснил, что время пенсионера ушло, он обучает по устаревшим методикам, у него больше нет достойных учеников, а я буду воспитывать здесь чемпионов, создам залу имя.

Пока я говорил, у меня перед глазами стоял дядя Гриша. Подтянутый, сдержанный. Я ощущал на себе его взгляд – тот самый, как на чемпионате. Наверное, поэтому я говорил так быстро и путался в словах.

Директор же слушал с интересом. Оказалось, он и сам давно подумывал избавиться от старика. Пользы от того мало: танцоры только по квитанциям оплачивают, спонсоров среди них не найти; даже на плановые концерты их не выставишь – костюмов нормальных нет.

И мы договорились, что с октября буду работать я.

***

Первое время в зал то и дело заглядывали какие-то люди:

- А Григорий Борисович где? А у нас занятие будет?

Я вежливо всем отвечал, что он здесь больше не работает.

И вот неожиданно пришла Катя. Я сжался, как пойманный за шкодой котёнок. Но и обрадовался возможности поговорить.

Катя медленно прошлась по паркету. Аккуратно, будто на занятии, подняла руки в невидимую поддержку, грациозно повернула – о, я узнал это её движение! - подбородок влево, откинула плечи назад. И осторожно, сосредоточенно - будто в последний раз проживала эти мгновения, будто наслаждалась каждым сантиметром знакомого пола – заскользила в медленном вальсе.

А я забрался на подоконник, наблюдая. Кстати, я ведь даже не знаю, был ли у неё партнёр всё это время.

Завершив круг, Катя подошла, уселась рядом и выдохнула еле слышно:

- Как ты мог?

- Да что такого? Мне зал нужен, а дяде Грише какая разница – чуть раньше уйти, чуть позже…

- Ты сволочь, Егор.

Я хотел бы рассказать Кате, как жил всё это время. Как стремглав нёсся туда, где ярче блестело, не разбирая дороги.

Я хотел бы спросить у неё о чём-нибудь и услышать что-нибудь в ответ. Что-то, чего я сам не знаю.

Например, стоило ли сломя голову мчаться к успехам, легко бросая тех, кто отдавал мне часть своей души? Я не знаю.

Так ли мне нужно было на пути к фанфарам плевать на несложные человеческие правила – например, честность? Я не знаю. Если бы не мой тренер с его связями, не мои родители с деньгами – смог бы я выиграть столько конкурсов? Не знаю.

В конце концов, так ли мне необходимо было поскорей занять место дяди Гриши? Не знаю… Не знаю?

В этой непрерывной гонке, среди безумной красоты, сверкающей камнями Сваровски на костюмах и причёсках, среди зажигательных ритмов и кубков, взмывающих над пьедесталом, я не успел заметить, как сначала легко преступил через учителя, а потом легко его раздавил. Словно слишком быстро бежал, забывая хотя бы иногда замедлять шаг.

От коричневой до зелёной полосы – два слоу, сдерживая движение.

Я больше не чувствую себя победителем.

Но разве медали, фанфары, высокие звания – не единственно возможная компенсация за усердный труд? Разве есть что-то ещё? Что же тогда? Я не знаю.

А главное, чего я не знаю – как мне жить с тем, что я наделал.

Всё это я хотел бы сказать Кате. Но она ушла.

***

Я начинаю привыкать к роли тренера. Вот малыш в первом ряду высунул язык и пытается повторить за мной. У него не выходит: путает «быстро» и «медленно», ноги опережают ритм. Но, кажется, мальчишка способный, толк из него будет. И я терпеливо повторяю:

- Слоу, слоу…

Слова обжигают меня, словно я их украл. Но дети верят моим словам, и я продолжаю:

- Квик, квик, слоу…

2016