Стрелка
В тот вечер ехал я на ночном поезде от одного своего дружка к другому. Шла вторая неделя святок. Проводил я их широко, если не сказать разгульно, — благо друзья, готовые приютить веселого товарища, не переводились.
Меня любили за легкий нрав и острый беззлобный язык. В компаниях слыл я чем-то вроде шута — мне многое прощалось, однако уважением, особенно с оглядкой на мою непутевую бессемейную жизнь, меня не баловали. Через пару-тройку дней я обыкновенно надоедал радушному хозяину и приходилось искать новый приют.
Постоянного занятия я не имел. После окончания университета я не нашел ничего лучшего, как с усердием приняться за проматывание тех немногих денег, которые достались мне от родителей. На квартире у родной тетки в одном из волжских губернских городов я появлялся редко. А иного места, которое я бы мог назвать своим домом, попросту не было.
Ну так вот. Представьте ночной поезд, спящий вагон второго класса (обычно я ездил в третьем, но дружок в честь святых дней одарил меня красненькой). Ехать — всего ничего, и в ожидании своей станции я с удовольствием растянулся на нижней полке. Вверху мирно похрапывал сосед.Стук колес, усталость и вагонный сумрак сделали свое дело — я задремал.
За какие-нибудь полчаса в голове моей промелькнул веселый калейдоскоп обрывочных картинок. Должно быть, так мой мозг переваривал буйство последних дней. Чего стоила одна вчерашняя пирушка! Чего стоил номер на ломберном столе, когда под хлопки и смех публики я лихо отбивал башку бутылке «Монтебелло»!
Что мне снилось в эти полчаса, я совершенно не запомнил — кроме последней картинки. Я опять гимназист, причем чудесным образом лечу в корзине ярмарочного аэростата. С высоты вижу нашу городскую Стрелку. Она похожа на клюв птицы, и мне кажется, что это я расправил крылья и парю над водой. Вдруг веревки, которыми корзина крепится к шару, с ужасным треском лопаются, и я, чувствуя спазм в желудке, стремительно падаю.
Я действительно упал с полки и только поэтому не проехал свою станцию. За полминуты мне удалось обуться и выскочить на перрон. Мороз тут же взбодрил меня, сна как не бывало. Белой стеной валил снег, и я поспешил в здание вокзала — нужно было найти местечко, где б можно было подождать до утра.
Кое-как добравшись до широкой вокзальной лавки, я понял, что правый ботинок вдруг стал мне ужасно тесен. Я взглянул на ноги и невольно крякнул — вместо полуразбитого башмака на правой ноге лихо сидел чужой меховой сапожок. Почти новый, отметил я, с удивлением разглядывая блестящую лакированную кожу. Левая нога была обута в родную грязную калошу.
«Батюшки-светы! Попутал в темноте!» — с испугом вскрикнул я. Но, представив утреннее лицо соседа, весь затрясся от разобравшего меня смеха. Я настолько развеселился,что на меня стали оглядываться немногочисленные пассажиры станционной залы.
Напротив сидел маленький господин в енотовой шубе и с кислым желтым лицом. Господин бросал на меня более чем неодобрительные взгляды и покачивал головой, как китайская кукла. Мне было бы совершенно наплевать на него, кабы рядом не сидела юная особа в пальтишке институтки. Барышня была очень хорошенькой и румяной, при этом, что удивительно, до смешного походила чертами на лимонного господина. С простодушным любопытством она смотрела на меня во все глаза. Я состроил барышне забавную гримасу, она тут же спрятала лицо в муфту. Господинчик же из желтого стал пунцовым и даже вскочил с лавки.
— Вы забываетесь, сударь! — пискнул он, выпячивая тщедушную енотовую грудь. — Я полагаю, что в общественном месте…
— Не хотите стать моим тестем? — крикнул я, тоже вскочив и поклонившись.
Господин секунду смотрел на меня и вдруг поднял трость. Было видно, что он не на шутку разъярен и совершенно готов пустить ее в ход.
— Папенька! — вынырнула между нами институтка. — Уйдемте, скорей! Вам нельзя, папенька! — Она прижалась к отцу и, неожиданно для меня, зарыдала. — Это нехороший человек… уйдемте!
Если бы меня ударили этой самой тростью, я бы не так сильно опешил. До чего я докатился, Боже мой!
В порыве раскаяния я сделал шаг им навстречу, но институтка в испуге замахала на меня муфтой. Мне ничего не оставалось, как поклониться им еще раз и заковылять к выходу.
Не знаю, сколько времени я стоял под быстрым колким снегом и смотрел на белоснежные пути. Один, ночью, на далекой станции, да еще в чужом сапоге. Без семьи, занятия и цели в жизни...
Прошел, остановившись на пару минут, заснеженный поезд. Мимо пробежал стрелочник — «шли б вы, барин, в залу, ишь, как метет». А в моей душе что-то зрело. «Паче снега убелюся…», — прошептал кто-то рядом, а может, это я сам вспомнил былое.
Когда, хромая, я наконец вернулся на станцию, господина с дочерью там уже не было. Не дожидаясь утра, я купил билет на обратный поезд и, обновленный, уехал к тетке.
