Мера зла
Мера зла.
Ну куда же меня занесло, а…
Владимир Кириллович Панкратов, известный писатель, популярный персонаж московской богемы, выбрел из чащобы на ровное поле, засеянное золотистыми колосьями. Мошки и слепни, словно заодно с жарой, грызли его нещадно, от них просто не было спасения. Он уже едва не рычал от раздражения, руками расшвыривая в стороны от себя спелые стебельки, широкими шагами пробираясь сквозь рожь на высокий холм, на котором он издалека еще разглядел старенький домишко. С каждым шагом его злость увеличивалась. Его донимала жара, не спадавшая даже к вечеру, эти проклятущие насекомые, хуже вампиров… Давно такой погоды не было.
Тут же его тонкие, вечно поджатые губы скривились в злорадной, довольной ухмылке. Эти идиоты сидят там, на болотах, якобы ремонтируют машину, хотя я-то знаю, что ее починят только куча автослесарей, и что ремонт превратился в банальную пьянку, чтоб ждать меня с тягачом было веселее. Благо, водки хватит.
Он поднял голову, вгляделся в вечернее, густеющее голубым небо. Там, должно быть, деревня. Какой-нибудь реликт совкового периода, на ладан дышащий колхоз, который тщетно пытаются возродить, с кривой усмешкой, скошенной уже на другую половину лица, подумал он. Как при совке деревню начали гнобить, так до сих пор и не могут остановиться. А ведь когда-то всю Европу хлебом кормили…
Он гордился своим знанием истории. Еще бы, два высших образования одновременно получал, филолог и историк. Каждому ли под силу такое? И вот, теперь вся гламурная тусовка без ума от его литературных изысков. И талант есть, это тоже дело не последнее…
Из приятных мыслей его резко вывело то обстоятельство, что он запнулся обо что-то и едва не растянулся на земле. Обозленный, он вскочил с колен и громко проговорил пару – тройку совсем не литературных выражений. Некультурные высказывания, трактовавшиеся древними славянами как ритуальные заклинания, возымели свое сакральное действие, и писатель немного успокоился. Предмет, о который он споткнулся, была какая-то ржавая железка. Значит, люди где-то рядом. А, вот и деревенька.
Панкратов, взобравшись, наконец, на холм, огляделся. Всюду милая сердцу родная русская природа уральской глубинки, желтеющий вдали лес, бескрайнее море волнующегося золота у подножия холма. Ветер шевелил колосья, и они были подобны морю. Где-то, километрах в тридцати отсюда, располагался небольшой городок, нет, даже поселок, какое-то название у него зловещее, Черный Яр, кажется. Это Леха, дурак, не туда с трассы свернул, с неожиданно снова накатившей злостью подумал он. Вот теперь застряли тут среди болот и комарья. Однако, надо идти за трактором. Надеюсь, хоть какое-то подобие цивилизации есть в этой Богом забытой глуши…
Внезапно налетевший порыв ледяного, колючего ветра заставил Панкратова вздрогнуть и поежиться. Ветер дунул ему в лицо с такой злостью, что ему стало не по себе. Панкратов огляделся по сторонам. Стремительно темнеющее небо заволокли черные тучи, стало холодно. На месте писателя другой человек непременно усмотрел бы в этой резкой смене погоды что-то зловещее, мистическое, стал бы тревожиться, но Панкратов был человеком современным и очень образованным. Современная культура сыграла с ним свою злую шутку. Кинематограф настолько обильно потчевал его всяческими ведьмами, вампирами и зомби голливудского пошибу, настолько часто в его любимых фильмах и книгах одинокие и не очень, но всегда до ужаса безмозглые путешественники искали на свою пятую точку приключений во всевозможных жутких и таинственных местах типа заброшенных дворцов и индейских кладбищ, что это зачастую заставляло его лениво позевывать на премьерах, а как следствие, в реальной жизни не произвело бы на него совсем никакого впечатления. Поэтому он очень быстро взял себя в руки, убедив себя, что осенняя погода неустойчива, и пошел в деревню.
Деревня встретила его… вернее сказать, не встретила никак. Тихая и совершенно пустая деревня в одну улицу, хотя следы человека все же виднелись. За заборами на веревках сохло белье, на дороге были разбросаны козьи катышки, в окнах горел свет. Какой-то абориген, отодвинув краешек занавески, узрел Владимира и поспешно задернул обратно. Это его немного удивило и расстроило. Скорее всего, тракторов тут нет, а эти дикари пашут землю сохой. А этот какой-то ненормальный. Деревня – призрак, блин.
Он постучал в первый попавшийся дом и вдруг отпрянул от забора, напуганный. Какая-то шавка внезапно залилась пронзительным лаем взахлеб, кидаясь на доски забора. Писатель снова выругался от души и пошел дальше, медленно, надеясь, что эта проклятая шавка перебудит всех в доме, и кто – нибудь ему откроет. Его надежды оправдались. Грубый мужской голос проговорил с крыльца:
- Кто тут? Чего надо? Жулька, чего разоралась, дурная!
- Эээ… извините! – бросился Панкратов обратно. – Я только спросить хотел…
- Спросить? – недоверчиво спросил мужчина, но пошел к двери, шаркая сапогами.
- Я из Москвы, понимаете? – сбивчиво начал объяснять писатель. – Я известный писатель Панкратов Владимир, с друзьями ехал и заблудился, мы с трассы свернули и заблудились, да еще эта машина проклятая сломалась… Найдется ли у вас в деревне трактор, мы на болотах застряли, надо бы помочь вытащить…
- Далеко ли застряли-то? – спросил мужик, открывая калитку. На Владимира уставился невысокий, кряжистый, заросший щетиной мужик лет 40-45.
Панкратов пожал плечами.
- Я шел где-то около двух часов до деревни.
- Эк вас занесло-то, - только и сказал мужик, жестом приглашая Панкратова войти. Тон его голоса выражал лишь одно «Не сидится вам, богачи столичные, дома, все бы вам приключений искать себе на…», и Владимир это понял, но тактично промолчал. Запустив писателя во двор, мужик неожиданно спросил:
- Деньги есть?
Деньги, ну конечно! Панкратов мысленно хлопнул себя по лбу. И с чего он взял, что в провинции все такие бескорыстные и благородные? Он сунул руку в нагрудный карман жилета.
- Хватит?
Мужик повертел в руках тысячную бумажку.
- Хватит, - решил он, немного подумав. – Заходи в дом.
На кухне хлопотала толстая женщина в старом спортивном костюме. На шум открываемой двери подняла голубые глаза на вошедших. Недовольно поджала губы.
- Витя, где ты так долго ходил? – проговорила она таким тоном, что писатель прямо – таки услышал наяву: « Это что еще за хрен с тобой нарисовался?»
Он уже начал чувствовать себя неуютно. Проговорил извиняющимся голосом:
- Эээ… Извините великодушно… я известный московский писатель Владимир Панкратов. Мы ехали с друзьями, но у нас машина сломалась, а на карте ближайшая деревня – ваша, вот я и решил…
- Машина, значит, сломалась?
И снова Панкратов услышал: «Неужто ты здесь ночевать рассчитываешь?»
Он не без труда сдержал гнев и проговорил спокойно:
- Эээ… я бы хотел попросить у вас помощи. Трактор, тягач, лесовоз, что-нибудь в вашей деревне имеется?
- Санька Петров вроде с КАМАЗом… - неуверенно вставил мужик. – Зойка, ему бы переночевать… нехорошо его одного отпускать…
Женщина оторвалась от мытья посуды и, уперев руки в бока, гневно уставилась на мужа, но Панкратов предугадал ее вспышку:
- Я уже заплатил.
- Заплатил, - подтвердил мужик, тот самый Витя. – Зой, ну как-то не по-людски…
- Ладно, пусть ночует, - высокомерно бросила женщина и, царственно вскинув голову, величаво уплыла в комнаты.
На столе дымились миски с чем-то ароматным мясным. Панкратов проглотил голодную слюну. Витя широким жестом пригласил его за стол:
- Чего стоишь, садись и ешь!
Через пять минут миска была пуста. Хоть и характер у Витиной жены был не сахар, готовить она умела. Рот до сих пор обжигало от горячей картошки, по телу разлилась приятная истома, и он решил выйти.
- Витя, я схожу во двор, покурю, - проговорил он.
Мужик кивнул, доедая. Владимир вышел. Непогоды как небывало, над его головой раскинулось черное звездное небо. Владимир с наслаждением затянулся и выпустил из ноздрей дым. Как же все-таки хорошо… Он замечтался.
Пришел в себя он от того, что испуганная, да какое там, насмерть перепуганная Жулька, отчаянно визжа, бросилась к нему. Она мелко дрожала, пыталась протиснуться в сени через узкую щелку в двери. Владимир, недоумевая, встал и впустил в дом собаку. Она скрылась в доме, а через минуту выскочил хозяин.
- Эй, чего тут у вас! – крикнул он.
- Сам не знаю, - стал оправдываться Панкратов, рассказав ему все.
Витя помрачнел и сел рядом на ступеньку высокого крыльца.
- Ты на мою Зойку не серчай, - заговорил он примирительно, закуривая сигаретку. – Она не со зла.
- Да что вы, Витя, я…
- Ты не понял, - прервал его Витя, впервые прямо взглянув ему в глаза, и что-то в этом взгляде было такое, что Панкратову сделалось не по себе. – Она специально не хотела тебя оставлять, думала, до темноты успеешь к своим. Места у нас тут нехорошие.
Это прозвучало как-то зловеще на фоне ночной тишины, неумолчного стрекотания кузнечиков и недавней истерики, произошедшей с собакой. Панкратов поежился.
- Что значит – нехорошие? НЛО, что ли? – спросил он как можно спокойнее.
- Ведьма, - пояснил Витя.
Панкратов удивленно посмотрел на него.
- За примерно километр отсюда есть село. Большое раньше было. Во времена моего детства там много людей жило. Ведьма их всех извела, всех, тварь, на тот свет отправила. – В голосе Вити уже слышалась неприкрытая ненависть.
- А… что за ведьма? – полюбопытствовал Владимир. – За что она их так?
- Поперек дорожку перешли, - неопределенно повел плечами мужик, затягиваясь. – А ведьме-то, почитай, уже лет 90 должно быть. Или 100. Давно она тут… обретается… Одна во всем селе и осталась.
Панкратова разобрало жгучее любопытство. Все, что сказал Витя, казалось чем-то вроде страшилок у пионерского костра.
- Завтра достанем тебе КАМАЗ, - продолжал мужик, - вытащим, и уезжай отседова скорее.
- Понимаете, - тихо проговорил Панкратов. – Вы должны мне все рассказать.
- Чего – все? – не понял Витя.
- Что вы знаете, то и расскажите.
- О чем?
- О ведьме.
- Почему? – он пришел в совершенную растерянность.
- Потому, что я писатель.
Мужик уставился на него так, словно с ним говорило полено из дровяника. Логика Панкратова его убила наповал.
А Владимир продолжал горячо и тихо:
- Я впервые сталкиваюсь с этим реально, и у меня, кажется, созрел новый сюжет для романа. О, это будет потрясающее по силе произведение! – воздел он руки к небу. Витя недовольно поморщился.
- Она там давненько живет. Прабабка моя еще ее застала. Приблуда какая-то, рассказывала, появилась здесь неожиданно. В селе никто ее не взял, а на лесной опушке жила лет, наверное, 100 назад бабка, знахарка. Нелюдимая была. Ее все ведьмой считали и боялись. Да и она людей не жаловала. – Витя затянулся и шумно выпустил струйку вонючего дыма, сизого в вечерней мгле. – Хотя много ведала. Очень много из знаниев запретных. К ней бабы обращались. Да и то только самые безголовые и самый край когда.
Он надолго замолчал, докуривая сигаретку. Владимир молча ждал. Все внутри него свербило от нетерпения узнать историю дальше. Когда ожидание стало уже невыносимым, он взорвался:
- Витя, что дальше-то, что?
- Что, что, - недовольно проворчал Витя, бросая окурок. – Приблуду ту она себе и прибрала. Много раз их в лесу вместе видели, то травки собирают, то просто гуляют. Один раз рассказывали, они медведя кормили с рук. А потом старая ведьма померла. Ночью померла. В ту ночь, бабка моя рассказывала, все собаки в деревне выли, а никто заснуть не мог, такая буря страшная была… хотя и коммуняки свой коммунизьм насадили уже, все как один молитвы шептали и крестились, а наутро всей гурьбой в церковь в селе побежали. Страшно было.
- А это в каком году было? – не удержался Владимир.
- Да где-то 20-е. Мож 25-е, - пожал плечами мужик. – Не знаю я. Комиссар красный тогда жутко разорался, - неожиданно хихикнул он. – Никакой ведьмы нет и не было, орет, это все контра проклятая нам препятствия строить… Все ему – так, мол, и так, но факт есть факт. Нет никакой ведьмы, контра есть, орет еще громче, я вот вам сам пойду и докажу, что брехня это все. Двоих своих лизоблюдов в засаде оставил, а сам пошел напрямки к ведьминой избушке. Они потом прибежали.
Владимир не мог пропустить ни слова, до того его захватило это повествование.
- Ага, прибежали, - продолжал Витя. – Седые все. Рассказывали, зашел он в ту избу и не вышел. Они подкрались, в окна заглянули осторожненько, а в доме-то и нет никого. Куда комиссар делся, с них же голову бы с живых сняли за него, душу бы вытрясли. Они и залезли в дом. Искать его. В доме темно, неуютно, будто там лет двадцать никто не жил. И вдруг одному кто-то руку на плечо как положил… Оба аж заорали. Смотрят – комиссар. Вы чего это тут, спрашивает, а голос у него странный, глухой какой-то, как из бочки. А один возьми да и огонь зажги в лампе. Смотрят – а он весь трупной синевой покрылся, с него кожа свисает, череп видно, а глаза красным огнем горят. Они от страха одурели и давай бог ноги оттуда. В монастырь ушли потом, говорили. Самые набожные в обители были, коммуняки монастырь когда разогнали, так они громче всех протестовали.
- О, Боже, как интересно!
- Тебе интересно, - неожиданно рассердился мужик, - а я четверых родичей схоронил из-за суки этой! Недолго ей на этом свете жить осталось, вот уж поверь на слово, писатель!
Владимир изумленно посмотрел на него. А Витя только зло сплюнул себе под ноги и ушел обратно в избу.
Ночь была долгой, душной и бессонной, Панкратов долго ворочался с боку на бок на жаркой пуховой перине, не мог уснуть под толстым ватным одеялом. Весь вспотел и устал, раздраженный, сел, свесив ноги с кровати, надел кроссовки на босу ногу, натянул штаны и куртку и вышел на крыльцо покурить. Нет ничего более изматывающего, чем ожидание и бессонная ночь. Раздраженный и злой на весь мир, Панкратов закурил, выпустил через нос дым, но вдруг прислушался. Тишина. Но что-то в этой тишине насторожило его. Это не была мирная деревенская пасторальная тишина, которую так романтично описывают дореволюционные поэты. Не темное звездное небо, а затянутый черными тучами кроваво – красный закат, постепенно скрывающийся за горизонтом. Не сонные рулады кузнечиков, а вязкая, прямо-таки физически ощущаемая тишина. Тишина, в которой застыло предчувствие беды. Мертвая.
У Панкратова екнуло сердце. Он встал резко, начал осматривать окрестности. С высоты Витиного крыльца через забор он, конечно, много не узрел, но явственно услышал чей-то тихий голос, зовущий его по имени.
Владимир затряс головой. Конечно, такой эпизод многажды повторялся в его любимых ужасах, когда неведомо какой гибельный голос неведомо куда зовет, и он это прекрасно знает, но сопротивляться этому голосу не было никакой возможности… Теперь он понял, что чувствовали персонажи фильмов ужасов, и перестал, как когда-то, чуть не с пеной у рта, осуждать их за то, что они такие ротозеи безголовые. Он стал таким же, покорным.
Вышел за ворота на пустую улицу. В лицо ему дунул злобным порывом ледяной ветер. Посреди улицы стояла девушка.
У Панкратова расширились от изумления глаза. Откуда она здесь взялась? только и успел подумать он, как вдруг все понял, посмотрев ей в глаза.
Ветер трепал черные пряди ее волос, полы ее длинного, серого с черными вставками платья. На белом, как алебастр, лице словно не было ничего, только огромные глаза горели изнутри каким-то жутким, дьявольским огнем. Она, не мигая, смотрела на Панкратова, тонкие бледные губы не дрогнули, не произнесли ни звука, но он снова и явственно услышал высокий женский голос: «Владимир… Идем со мной…»
Голос его дрогнул и надломился, когда он спросил, неожиданно сам для себя:
- Это ты… ведьма?
Взгляд бешено горящих глаз изменился. Тонкие губы раздвинула кривая ухмылка, неожиданно она откинула назад голову и тонко и пронзительно засмеялась. Панкратов вздрогнул, но не побежал прочь, потому что неожиданно мелькнувшая мысль о том, что он может навлечь беду на его гостеприимных хозяев, если он спрячется в доме, а поэтому надо достойно выдержать ее присутствие.
Девушка снова воззрилась на него своими горящими глазами, продолжая жутко улыбаться, а Панкратов неожиданно сам для себя приблизился к ней и протянул ей ладонь, тихо проговорив:
- Здравствуй, меня зовут Владимир. А тебя?
- Ты желаешь мне здоровья? – прошипела она, как рассерженная змея. – Я в ответ пожелаю тебе умереть!
- За что? – спокойно спросил Владимир.
- За все… - тонкий свистящий шепот и ледяной ветер как плеть ударили его по лицу. – За все!
Последнее, что он запомнил, - это бешеные черные глаза с желтыми отблесками в зрачках, его протянутые к ведьме руки и накатывающая на него волнами слабость. А потом он стал смотреть на все словно со стороны, словно он шел рядом. Тоненькое, хрупкое тело под серым простеньким платьем, ее спокойное и торжественное лицо… он шел и смотрел на нее, пытаясь запомнить тонкие черты ее лица, словно написанные на бумаге акварелью, бледные, размытые… И все сильнее его укрепляла уверенность в том, что никакая это не грозная ведьма, отправившая на тот свет не один десяток людей, это просто худенькая девушка лет 20-ти…
Он вернулся в свое тело, словно вынырнул из воды на воздух. Схватился за горло, словно ему не хватало воздуха, громко и сипло задышал, а потом подскочил на деревянной рассохшейся лавке, на которой сидел, и с изумлением огляделся.
Изба была старая, нежилая. Паутинные тенета, черные от пыли, висели по углам, было холодно и очень неуютно, даже робко пробивающиеся в пыльное стекло окна лучики заходящего солнца не могли его ободрить.
- Господи, Боже мой… - прошептал он в изумлении и вдруг вскрикнул. Из темного угла с противным писком вылетела летучая мышь. Когда Панкратов пришел в себя от испуга, он поймал себя на том, что истово крестился.
Ослабшие ноги с трудом держали его. Он на деревянных ногах пересек горницу и пошел к выходу. Из горницы он попал в темный коридор с низким закопченным потолком. Откуда-то тянуло сыростью и холодом, как из погреба. Или из склепа, тут же подумалось ему, и все внутри него задрожало мелкой дрожью.
Коридор заканчивался… ничем. Панкратов, уже почти наощупь продвигающийся по темному проходу, вытянутыми впереди себя руками ощутил бревенчатую стену. Внутри него завозился противным маленьким комочком безотчетный ужас.
- Тут же должна быть дверь, тут ведь нет больше никаких выходов! – в отчаянии громко прошептал он.
- Нету выхода, - неожиданно проскрипел за его спиной чей-то неестественный голос, словно бы подтвердил, издеваясь.
Панкратов резко развернулся, прижавшись спиной к холодной стене. В темноте коридора ярким прямоугольником сиял вход в горницу. В этом проходе стояла черная фигура, высокая и крепкая, мужская. По спине Владимира потек ледяной пот. У стоящего впереди мужчины глаза светились жуткими красными огнями.
Не помня себя, он заорал и начал креститься, то от него, то на себя. Все тот же неестественный скрипучий голос проговорил спокойно:
- Не ори, разбудишь.
Владимир резко замолчал.
- Что? – робко спросил он. – Кого разбудишь?
- Ее. Ее разбудишь. Иди сюда. Я тебе ничего не сделаю.
- Кто ты? – выдохнул Владимир.
- Я тоже сюда пришел. Давно. Теперь я здесь. Иди сюда.
Владимир робко отделился от стены и пошел в горницу обратно. В окно он увидел, что солнце почти зашло. Но, обернувшись, словно бы желая узнать о чем-то, он увидел, что за его спиной никого нет.
«Я тоже сюда пришел». Красные глаза. Пришел давно.
- Да это же тот красный комиссар, тот, который контру искал… - пораженный внезапной догадкой, прошептал он. – Он здесь…
По спине его пробежался легким дуновением ледяной воздух. Панкратов поежился, а когда обернулся, увидел ЕЕ.
Она словно вышла из стены или соткалась из воздуха. Появилась из ниоткуда. Стояла, немигающе глядя на Владимира, строгая, прямая, холодная. Он замер, рассматривая ее.
На первый взгляд, ничего особенного. Простые, хоть и тонкие черты лица, большие черные глаза и густые, неровно подстриженные волосы ниже плеч, тонкие бескровные губы, сжатые в волевой, надменной и одновременно ненавидяще – ледяной гримасе. Тонкие черты благородного, несмотря на искажавшую его гримасу, лица выдавали в ней аристократку. Длинное, до пола, серое платье с черными вставками. Она казалась статуей, неподвижная, исполненная отстраненного и ледяного презрения и ненависти ко всему. Он почувствовал это.
- Кхм… спасибо, что предупредила, - откашлявшись, проговорил он несколько извиняющимся тоном. – Спасибо, что не набросилась сзади. Я у тебя дома?
Она не пошевелилась и не издала ни звука, но Владимир увидел, как сузились ее зрачки.
- Как тебя зовут? – снова спросил он.
- Здесь вопросы буду задавать я, - холодным ветром прошлись по его коже ее слова. – Это мой дом. Что тебе понадобилось здесь?
Он начал рассказывать. Рассказывал только самую суть, не приукрашивая и не делясь эмоциями, понимая, что девушке они ни к чему, а то могут и разозлить. Как ни удивлялся он сам себе, но заставить себя ее бояться он не мог.
- Это все? – бросила она.
- Мне нечего от тебя скрывать. Да и зачем? Я здесь случайно.
Она вдруг бросила на него взгляд, в котором смешались недоверие, удивление и какая-то затаенная мольба. Это произвело на Панкратова сильное впечатление. Он немного подался вперед и тихо проговорил:
- Тебя все ненавидят, пойми, у меня нет причин тебя ненавидеть. Для меня ты просто девушка, одинокая, странная, непонятая никем… Не злись на меня, пожалуйста…
Он говорил это и сам поражался этим словам. Это говорил не он, не Владимир Панкратов, это говорил кто-то другой, более сердечный, чистый, сострадающий… Нет, определенно не он….
Ведьма с изумлением посмотрела на него.
- Что ты такое говоришь? – шепотом спросила она.
Лед, сковавший ее, начал таять. Она представала перед ним именно такой – простой и растерянной.
- Постой! – Владимир вскинул руку, пытаясь ее удержать. – Не сердишь, пожалуйста. Я правда не…
Он резко замолчал, застыл в изумлении, увидев, как по ее белой щеке ползет слезинка.
- Я… не сержусь… - прошептала она.
Ее глаза потеплели, а лицо стало сияющим и невыразимо прекрасным. Владимир наконец-то позволил себе робко улыбнуться.
- Так как, говоришь, тебя зовут? – прошептал он.
- Я ничего еще не говорила, - ответила она шепотом.
- Тебя так и называть? – улыбнулся он. Улыбка тоже получилась не его. Теплая и искренняя.
- Мария, - прошептала она, и робкая, какая-то неуверенная улыбка расцвела на лице прекрасной розой. – А тебя? Хотя… погоди. Я же знаю. Владимир.
- Маша… - повторил он, как зачарованный. – Маша… имя такое… родное.
Ее глаза сияли. Он даже не понял сначала, что она назвала его по имени. Только минуту спустя опомнился и спросил встревоженно:
- Погоди… как так?
- Я знаю тебя. Уже знаю. Ты открыт для меня сейчас, - ведьма улыбалась. - Я тебя знаю…
- Маша… - прошептал он. – Что же с тобой случилось?
- Хочешь воды?
Этим вопросом она сбила его с толку, словно вернула в реальность. Но как она узнала, что в его глотке настоящая пустыня Сахара? Ах, да… конечно…
Она достала из-под лавки березовый туес, старый, почти черный, протянула ему.
- Не бойся, это просто вода.
Ему вдруг показалось, что она несколько погрустнела. Зачем я задал ей этот вопрос? мучился он. Прохладная чистая вода была словно нектар, она освежала и придавала сил. Напившись, он поднял на ведьму взгляд и увидел ее серьезные и грустные глаза.
- Так ты из Москвы?
- Да. Я писатель.
- Я люблю читать. А ты хорошие книги пишешь?
Этот вопрос неожиданно поставил его в тупик. Еще вчера он был готов вцепиться в глотку любому, кто раскритиковал бы хоть один абзац его книг, а теперь… Неожиданно он задал сам себе вопрос – а о чем его книги? О душевных метаниях олигархов и их гламурных дамочек? Кому это интересно, кроме их самих и им подобных? Да и есть ли у них душа, не заменила ли ее мамона? Он мог бы солгать, но эти бездонные глаза видели его насквозь.
- Нет… - неожиданно проговорил он.
- А зачем же ты тогда пишешь? – удивилась она просто.
- Деньги зарабатываю… - еще тише проговорил он и неожиданно покраснел.
А она вдруг засмеялась. Тоненько, по-девчачьи, чем окончательно пленила Владимира.
- Какой ты странный, - улыбаясь, проговорила она. – Я вот, как видишь, писать не умею. Умею многое другое… да только некого научить… - с ее лица неожиданно словно стерли улыбку.
- Машенька… - Владимир потянулся к ее худенькой руке, взял ее в свои ладони. – Что с тобой случилось, расскажи. Почему ты живешь одна, что произошло?
- Ты хочешь это знать? – она отвела глаза. – Заурядная история, не стоящая твоего внимания…
- Я так не считаю! – горячо возразил он.
- Ну ладно… - согласилась она нехотя.
Владимир уселся на лавке поудобнее.
- Я сирота, - проговорила она тихо, глядя в одну точку невидящим взором, - отца моего на Войне убило в 1915-м… мать сестрой милосердия была, их госпиталь тоже под артобстрел угодил… Одна я осталась… никому не нужная нищая оборванка. Жила я тогда под Петроградом, в сиротском приюте. Сбежала я оттуда… - шепотом вдруг призналась она. – Плохо мне там было. Отправилась скитаться по России, где-то на Урале у меня родственники были. Только я маленькая была, не знала, где. В Екатеринбург надо было идти, так я, дуреха, не там свернула… - со смехом призналась она, но в ее глазах дрожали слезы. – Набрела на это село… тогда оно еще большое было, не то, что сейчас… к кому ни зайду, никому не нужна. Меня, помнится, еще удивило тогда, насколько же люди черствы, у всех эта проклятая война отобрала близких, но я же не виновна в этом, ведь правда?
Ее большие блестящие от долго сдерживаемых слез глаза испытующе смотрели на Владимира. Он не знал, что сказать. Он чувствовал себя раздавленным и смятым. Сколько раз он проходил и проезжал на своей роскошной машине мимо таких же, как она тогда, нищих, обездоленных бабушек, просящих свою скромную милостыньку… Он смотрел на них свысока, считал их отбросами общества, жалкими побирушками… И только сейчас он со всей ясностью понял, что они – то тоже в этом не были виноваты… Господи… ну что, жалко мне было тогда какого-то червонца, будь он неладен?! возопил он внутри себя. Я бы не обеднел от этого… В этот момент он со всей ясностью понял, что значит – быть совершенно одиноким, сидеть на обочине жизни, когда довольная сытая толпа проходит мимо, удостаивая тебя лишь презрительного взгляда, или стараясь вообще не замечать, а ты смотришь на них жалобными глазами голодной собаки и понимаешь, что рука твоя пуста… и она будет пуста долго, очень долго…
- Владимир, что с тобой? – вдруг легкая прохладная рука Марии коснулась его. – Ты плачешь… Прости, я не хотела тебя так огорчать… Ну вот… - сама расстроилась она. – Не надо было этого рассказывать…
- Машенька, что ты, - через силу улыбнулся он. – Все в порядке. Продолжай, пожалуйста.
- Ну, хорошо, как скажешь, - согласилась ведьма. – Меня гнали от дворов подальше, бросаясь всяческими оскорблениями. Я для них была шелудивой собакой. Лишь только одна бабушка согласилась меня приютить. Я ее потом так и стала звать – Бабушка. Ее почему-то все село боялось. Ведьмой считало. А на самом деле… Господи! – она вдруг закрыла лицо руками и затрясла головой. – Они же ее совсем не знали, как они могли о ней такое говорить! Она же добрая была… милосердная… Она так зверушек любила, она меня столькому научила! Владимир, ты не представляешь, на какие очевидные вещи она открыла мне глаза! Она же дворянка, как и я, была, только от светской суеты и пустоты перебралась в глушь. Это просто люди такие, понимаешь? – зашептала она горячо. – Это люди глупые, темные и неблагодарные… Это она мне тоже повторяла. Никогда не верь в людскую благодарность. Это явление, как и слава, почет, настолько призрачно… что порой мне кажется, люди сознательно об этом забывают…
- Машенька, не бывает так, чтобы люди совсем уж были неблагодарными…
- Нет, нет, Владимир! – строго ответила она. – Значит, ты не делал людям добра, ты оказывал им услуги. А Бабушка не оказывала услуг. Она делала добро. У нее природный дар был, она Силу имела, она многое знала. А люди боялись ее. Если бы они хоть раз попытались ее узнать… какая она… Так вот, она научила меня всему, что знала. Она часто повторяла: «Маша, мое время на этой Земле кончается. У тебя впереди целая жизнь, чтоб творить добро. Не жди от людей благодарности, ее все равно не дождаться, а на том свете тебе воздастся». Я это накрепко запомнила. Я пыталась творить добро. Владимир, ты мне веришь? – она пытливо заглянула своими пронзительными глазами в лицо Панкратову. Тот кивнул растерянно.
- Она тяжело умирала, - зашептала вдруг Мария. – Будто кто-то не давал ее душе отойти к господу. Она долго плакала сначала и просила у меня прощения, я тогда не понимала, за что… а потом попросила дать руку. Я ей руку протягиваю с готовностью, а она шепчет: «Прости, Машенька, не такой я тебе судьбы желала…», а потом берет мою руку и так вдруг, внезапно – умирает! Ты веришь мне? Веришь?
- Верю.
- Я тогда в село сразу же. Чтобы помогли похоронить, как полагается. А они давай в затылке чесать, а потом так злобно на меня посмотрели и процедили сквозь зубы что-то вроде: «От одной ведьмы господь избавил, другая появилась…». Это мне много позже стало понятно, о чем это они. Я тогда часто в селе появлялась, помощь свою предлагала, ничего за это не просила. Так уж вышло, что к моей помощи только женщины прибегали. И то редко. Это уж когда край самый, муж или ребеночек заболел… Я лечила, успешно. Они так меня боялись, что даже спасибо забывали говорить. Или не хотели?
- Не хотели, скорее всего.
- Да, наверное, - согласилась она. – Так шли годы. Детишки росли, женщины старились, а я не менялась. Сейчас по человеческим меркам мне 111 лет. А лицо и тело у меня до сих пор 17-летней девушки.
Панкратов посмотрел ей в глаза. Эти глаза светились изнутри каким-то особым светом, они были по-старушечьи прозорливы, словом, это не были глаза молоденькой девушки, это были глаза много пожившей и много повидавшей женщины. Глаза ведьмы.
- Но как же ты так…
- … хорошо сохранилась? – закончила она, усмехаясь. – Сила Бабушкина во мне жизнь поддерживает. Меня сто раз должно было в Великую Отечественную убить, в революционные погромы и братоубийственную войну тоже умереть должна была бессчетное количество раз, ибо я – контрреволюционный элемент… ведьма…
- И ты защищалась? – прямо спросил он. – Именно поэтому без вести пропал красный комиссар?
- Он бросился на меня с ножом, Владимир, - тихо ответила она. – А сначала стрелял в меня. Я очень испугалась. Да и большевиков я никогда не любила. Сейчас он в прислужниках у меня ходит, от моего дома непрошенных гостей отваживает. А вот тебя решил не выпускать. И почему, интересно? – она едва заметно улыбнулась, опустив длинные вороненые ресницы.
Владимир тоже слабо улыбнулся.
- А с годами я поняла, что это все бессмысленно, - жестко продолжила Мария.
- Что – бессмысленно?
- Следовать Бабушкиному завету. Бессмысленно. Люди жестоки ко мне. Они не то, что не благодарили меня за мои добрые дела, за то, что я спасала жизнь их детям, они проклинали и преследовали меня, сначала как ведьму, потом как контрреволюционную заразу, потом как антисоветский элемент… Хотя вроде что такого, да? Что такого сложного – от всей души сказать спасибо за добро? Не дежурное «спасибо», от которого душа опустошается, а чистосердечное…
- И ты стала «выпускать когти»?
- Да. Я их всех возненавидела, до того, что захотела, чтобы их не стало. Всех их чтобы не стало! Я хотела покоя, понимаешь? Я не хотела ненависти… мне некуда идти, здесь похоронена Бабушка, здесь мой дом, я и не хочу покидать эти места. А они стали умирать… - она закрыла лицо руками и заплакала.
Панкратов прижал ее к себе и минуту молча просто гладил по волосам. Волосы у нее были удивительные, густые и гладкие.
Она высвободилась из его рук, вытерла ладонями глаза.
- Я, как выяснилось, многое умею, - продолжала она. – Я остановила свое время. Я же и отправила на тот свет более 100 человек. Он просто заболевал, понимаешь, но вылечить его не смог бы и самый искусный врач. Потом одна хитрая старуха сопоставила одно к другому и поняла, что смерти эти получаются оттого, что обреченный накануне в очередной раз обидел ведьму. Она поделилась своей догадкой с односельчанами, и те, разъяренные, пришли к моему дому, чтобы отправить меня вслед за моими жертвами. Но их встретил мой охранник, - она невесело скривила рот. – Кто-то, особо слабонервный, отдал богу душу, кто покрепче, тот просто с воплями убежал… А я в этот момент сидела в подполе и тряслась от страха… - она подняла застывший взгляд, она заново переживала те события. – Я ежеминутно ждала, что крышка подпола станет крышкой моего гроба… А я боюсь смерти, Владимир! Я не бессмертна, я очень боюсь того, что ждет меня ТАМ…
Она надолго замолчала. В голове Панкратова зрел план.
- Маша, согласишься ли ты на мое предложение? Я хочу забрать тебя в Москву, с собой.
- Если ты сделаешь это из жалости и сострадания, я никуда не поеду, - тихо ответила она.
- А если из того, что ты мне очень понравилась? – прямо спросил Панкратов.
У ведьмочки от удивления приоткрылся ее маленький ротик
- Понравилась? – поразилась она. – Ты не врешь, иначе я бы сразу это почувствовала…
- Да. Поедем со мной?
- Ты можешь мне пообещать одну вещь? – тихо спросила Мария.
- Да. Какую?
- Раз в год мы будем приезжать сюда. На могилу Бабушки.
- Да хоть каждый месяц.
- Тогда я согласна. – Ее огромные глаза снова счастливо засияли. Следы недавних слез уже высохли на ее щеках.
Он улыбнулся в ответ и почувствовал себя совершенно счастливым. Маша вдруг вскочила с лавки и потянула его за собой.
- Пойдем, скорее! Сейчас самое время!
- Время к чему?
- Скоро звездопад начнется!
В восторге он побежал едва ли не впереди нее. Она вывела его на ровное огромное поле, над ними без конца и края раскинулась темно – фиолетовая бездна, наполненная мириадами мерцающих звезд. Она закружилась, весело засмеялась, а потом упала в высокую густую траву.
- Иди ко мне!
Панкратов послушно опустился рядом и лег на землю. Земля была удивительно теплой, от нее исходили неведомые, но вполне ощутимые силы, которые наполняли его восторгом и ощущением принадлежности к чему-то неизмеримо, несравнимо более важному, чем простой человеческий социум.
- Какие огромные звезды… - прошептал он в восхищении и замер, впитывая в себя незнакомые и прекрасные звуки, запахи, ощущения, ему хотелось перестать дышать и слиться с ветром, с лесом, он боялся даже одним вздохом нарушить величественность и простую торжественность этого момента.
- Тебе хочется летать? – тихий шепот ведьмы он скорее ощутил, чем услышал, настолько обострились его чувства и ощущения.
- Да, - одними губами ответил он.
И в этот момент ощутил невесомость. Гравитация и прочие законы бытия не властвовали над ним больше, он отделялся от земли, становился ближе к тем огромным звездам, он падал в эту сверкающую мириадами огней бездну, захлебывающийся от восторга, и где-то впереди он видел неведомый свет. Неожиданно ему пришло на ум сравнение, что именно так отходит душа праведника в иной мир. Та же легкость, та же радость от скорой встречи с богом… возможно.
Совсем рядом он увидел ее лицо. Оно казалось сотканным из света звезд, а ее волосы и глаза – из космической черноты. Она была и близка, и одновременно недосягаема, как призрак, и прекрасна, ее красота оставляла в душе сладкую щемящую тоску. Они вместе падали в сверкающую тьму, и ему не было страшно.
Голос ее разнесся в его сознании тихим эхом:
- Ты чувствуешь? Чувствуешь Вселенную? Она прекрасна!
- Она прекрасна! – его голос превращался в ее эхо, громко разносясь от края до края неба. – Она прекрасна! И ты! Ты – Вселенная!
Он медленно возвращался в реальность, в свое сознание, заново обретал ощущения и эмоции. Ведьма сидела напротив, опустив глаза в тарелку с матово – черной жидкостью. Загадочное содержимое тарелки несколько напугало Панкратова, но Маша подняла на него взгляд, полный тихой, какой-то светлой печали. Владимир озадаченно спросил: - Что такое?
- Не хочу говорить.
- Что случилось, Маша?
- Владимир, твои друзья отремонтировали машину.
Она произнесла это таким безжизненным и тихим голосом, что Панкратов понял – она знает о чем-то очень плохом.
- Ты можешь идти к своим. Машина отремонтирована, - повторила она.
- Машенька! – он горячо схватил ее за руки и вгляделся в тихую и печальную глубину глаз. – Машенька, я быстро! Я туда и обратно, ты соскучиться не успеешь! Ты мне веришь?
- Верю, - она посмотрела на него застывшим, неживым взглядом. – Скорее. Иди, Владимир, скорее, поторопись, прошу тебя.
- Что случилось, Маша? – он схватил ее за плечи и осторожно встряхнул.
- Еще не случилось. Но может случиться, - она высвободилась из его рук и отвернулась. – Поэтому я и прошу тебя – поторопись.
Но, видя, что он медлит, с силой, неведомо откуда взявшейся в тонких ручках, она вытолкала его из горницы с криком:
- Скорее, опомнись же, Владимир! Торопись! Торопись!
Он ошалело уставился на нее. А она, неожиданно ослабев, прислонилась к косяку и прошептала:
- Спасибо тебе. Спасибо за то, что был со мной добр.
- Что?
Владимир, совсем обалдевший, просто стоял и моргал, глядя, как слезы неудержимым потоком текут по ее бледным худым щекам. Наконец он выдавил из себя:
- М… Машенька, я скоро! Жди меня! Я скоро! – кричал он уже на бегу.
Со всей скорости он врезался в лес, побежал куда – то, не разбирая дороги. Сердце его бешено колотилось, готовясь выпрыгнуть наружу, разорвать грудь. Он испытывал необъяснимый страх. На него произвело очень тягостное впечатление поведение и взгляд Маши. Он смог остановиться только тогда, когда на его пути возникла преграда – пенек. Кубарем перелетев через него, Панкратов, наконец, смог унять рвущееся из груди сердце и пополз на четвереньках куда-то, уперевшись в землю безумным взглядом. Через секунду он снова уперся в преграду – ствол дерева – лбом и только тогда сообразил достать телефон.
- Алло! Леха! – заорал он в трубку что было силы. – Включи навигатор! Вы где!
- Вов, ты че разорался? – удивленно спросила трубка полутрезвым голосом. – Мы на старом месте, стоим, тебя ждем, а ты, мать – перемать, запропал куда – то и носа не кажешь. Ты сам – то ваще хде?
- Не знаю, - плаксиво ответил Панкратов, дико озираясь на сосны. – Я заблудился, кажется… Да и связь барахлит, тебя через раз слышно…
- Ну, иди на голос, а я буду «аууууу!!!» кричать, - предложила трубка и издевательски загоготала. Панкратов выматерился.
- Ладно, ладно, не злись. Включаю, - пробормотал Леха и отключил связь.
По навигатору Панкратов выбрался к джипу. Его товарищи сидели, уже изрядно тепленькие, и тыкали в телефонную трубку пальцами. При виде оборванного, грязного Владимира, заросшего, с дикими глазами, они замолчали, замерев. Даже, кажется, протрезвели немного.
- Это… Вов… ты че это? – ошалело спросил Леха. – Ты че, из Освенцима сбежал?
- Я бы был в два раза худее, идиот!
- Ты чего? – опешил Леха.
- Идиоты! Джип отремонтировали?
- Я тебе кто, фершал? – даже обиделся Леха. – Я ветеринар, вообще-то!
Панкратов резко развернулся к нему.
- То есть. – Проговорил он тихо и раздельно. – Джип вы даже и не пытались чинить?
- Нет, естессно… - развел руками Леха. – Я ж не фершал…
- Так это значит… - выдохнул Панкратов. – Это значит…
- Чего значит?
- Господи! – Владимир схватился за голову и бросился куда – то в лес.
Он не знал, сколько он проплутал в лесу. Лес словно бы не пускал его обратно в деревню. Безмерно уставший и обеспокоенный, Панкратов кружил по лесу до наступления сумерек, пока, наконец, не решился прибегнуть к народному фольклору.
Обняв сосну и тяжело дыша, он тихо проговорил:
- Батюшка Леший, помоги… Мария в опасности, мне надо ее найти… Выведи меня к ней, прошу тебя…
В сгущающихся сумерках Владимиру почудилось, что за деревьями мелькнула какая-то черная тень. Страха он не почувствовал, лишь отметил воспаленным сознанием, что зрение в сумерках необычайно обострилось, а лес словно бы расступился перед ним, стал огромным коридором. Панкратов выдохнул: «Благодарю тебя!» и стремглав бросился по этому коридору. У него словно открылось второе дыхание.
Лесной коридор вывел его прямо к избушке ведьмы.
- Маша! Машенька! – крикнул Панкратов осипло.
В окнах было темно. Ни признака жизни внутри ветхой избы.
- Комиссар! – заорал Владимир. – Ну хоть ты покажись! Это я, Владимир! Маша!
Рванул на себя дверь, вбежал в горницу, по пути отмечая обостренным зрением и слухом все детали.
Вбежал в горницу и… застыл как вкопанный.
Перед входом в горницу лежал высохший скелет, разрубленный на насколько частей. Обрывки мертвой плоти и мундира валялись рядом. А под лавкой, скорчившись, лежала Маша. Это было ее серое длинное платье, ее неровные густые волосы упали на лицо, скрывая его. Сердце Владимира нехорошо екнуло.
Он подошел к ней, развернул ее лицом к себе и вдруг закричал от ужаса и отчаяния. Губы девушки были разбиты в кровь, глаза плотно закрыты, на лице страдальческая гримаса невыразимой боли, а на виске зияла огромная рана. Только теперь он заметил, что платье ее все испачкано в крови.
- Мертва… - срывающимся голосом констатировал он и вдруг понял, ЧТО он только что сказал.
Он, спотыкаясь, шел по дороге. Он не видел ничего вокруг себя. В мозгу ныла неудержимо одна мысль – она мертва. Девушка, которая могла бы стать его женой, мертва.
Ведьмы не стало. С ошеломительной ясностью к нему внезапно пришло прозрение. Местные все-таки совершили свою месть. Они отомстили за загубленные жизни своих родных. Они определили свою меру зла. Эта хрупкая девушка – зло. Зло оттого, что не была похожа на них. Каждый судит по себе, своей меркой. Эта девушка – зло, потому, что смогла защитить себя, когда-то, но не сейчас. Зло потому, что ведьма…
И самое страшное, что он не успел.
Как жить теперь, мучительно думал он. Как жить с осознанием того, что не успел, не предотвратил? Почему она не стала спасаться сама? Почему? Ведь у нее была такая возможность…
Дорога вывела его в поле. Над рожью занимался рассвет. Нежные розовые и лиловые краски утра становились ярче, словно занавес, открывая миру все великолепие и чистоту голубого солнечного неба. Владимир смотрел на рассвет, по его щекам текли слезы. Все как в сказках. Все в мире стало хорошо, ведь ведьмы больше нет…
2011 г.
