Когда все кончается, я обнаруживаю себя стоящим на коленях, и черное поле подо мной, как пепел, как сажа. Хозяину мало. Он уже устроил так, чтобы я прослыл предателем, теперь же он хочет, чтобы я им стал на самом деле.
Воют сирены, сотня дикторов говорит одновременно, их металлические голоса смешиваются, перекрывают друг друга, оглушают. Мы больше не люди, но все равно прикрываем уши руками. Собака воет, Петух пытается спрятать голову под крыло.
Он накрывает ее руку своей и на секунду прикрывает глаза. Выпрямляется, перехватывает автомат, долго, внимательно смотрит мне в глаза. Что он надеется там увидеть? Они у меня бронзовые и уж точно никакое не зеркало души, чем бы эта душа ни была.
— Сынок, говорят, ты умеешь играть в шахматы?
— Гроссмейстер! Я собираюсь устроить большой шахматный турнир. И хочу, чтобы ты в этом поучаствовал. Нет-нет, с тобой я пока сыграть не готов. Для начала мы потренируемся на пионерах. Ты будешь учить их перед игрой, чтобы мне было не так скучно. И если игра мне понравится, тогда, возможно, у меня найдутся интересные предложения и для тебя.
Румянец на его щеках напоминает скарлатину, или оспу, или корь, или все сразу — я в этом совсем не разбираюсь. И сейчас на свету Рем выглядит жутковато, особенно, когда краска хлопьями отваливается от щек. Только никто ему об этом не скажет. Всем его очень жалко.