Звезда моя

Утро, в трамвай набилось много народа. «Унга зунга рунге, унга зунга рунге», — безмолвно кричу я на ухо незнакомцу, сидя на его плече. Здесь человек обычно начинает подпевать, но сегодня привычный трюк не получается — парнишка хмурится и внимательно читает новости на телефоне. При такой реакции горлопанить бессмысленно. Дожидаюсь, когда скучный юнец на мгновение отвлекается, кликаю на иконку социальной сети, перехожу в профиль — так и есть, восемнадцать лет и, скорее всего, отроку незнаком этот популярнейший тридцать лет назад мотив. Прискорбно. Чтобы неокрепший молодой мозг не подвергался тлетворному воздействию новостей, открываю на телефоне страницу с порно и я переключаю внимание на стоящую рядом бабульку — бинго! — седая леди, начинает что-то бубнить под нос через минуту моих усилий.

Ах, было время, когда я заставлял весь вагон подпевать и притопывать. Но сегодня мне лень. К тому же, чтобы повторить успех, пора выучить более современные мелодии. А зачем мне это? Ведь я останусь в этом городе еще от силы лет десять, потом же, когда Ира умрёт, отправлюсь в какое-нибудь другое место. Новый город, новый язык — другие песни, а также другие юнцы, бабульки и Ирочки. Хорошо быть свободным, ничем не обремененным и бессмертным. И ещё, моя память переполнена, и чтобы что-то запомнить, я должен что-нибудь забыть, а мне жаль терять воспоминания.

Последние три тысячи лет я живу как бестелесный дух. Точно уже не помню, но почти уверен, что родился человеком, скорее всего, мужчиной; и, однозначно, прожил жизнь воином. Я и сейчас отчетливо помню, как солнце отражается на металлическом лезвии моего меча. Этот яркий блеск — то воспоминание, в правдивости которого я уверен. В целом, у меня всё в порядке. Могу — видеть, слышать, немного хулиганить. Правда, часто возникают трудности, когда я изменяю реальность, но это мелочи. Я не уверен полностью в своём бессмертии, но уже испробовал множество способов, чтобы себя убить — всё тщетно. Что завидуете? Ха. Я сам себе завидую!

Сегодня заставить петь весь вагон я не смогу, поэтому решаю выступить перед присутствующими с пламенной бесполезной речью. Раскланиваюсь и начинаю:

— Сограждане!

Люди меня, конечно, не услышат. Зато я представлю, что это не так. У пассажиров в любом транспорте всегда сверх меры серьезные лица, поэтому вообразить, что они слушают чью-то скучную речь совсем несложно.

— Уверен, в моей душе обитают услужливые многоопытные джинны, которые знают ответ на любой вопрос. Не ясно, как выглядят эти существа, но очевидно, что они всегда начеку и неизменно полезны, если нужно вспомнить забытое — например: сложный маршрут, имя старого знакомого, название вина или газеты. Разве нет? Нет?! Ой ли... Ведь невозмутимо, мгновенно, словно вышколенные рабы, эти джинны подобострастно нашептывают хозяину правильный ответ на каждый заданный вопрос.

Случайно замечаю рядом кругленькую блондиночку в интересном головном уборе. Если точнее, шапочка-то тривиальная, и таких как раз пруд пруди, и именно такими трикотажными посредственностями, наверное, постоянно кто-нибудь угрожает кого-нибудь закидать. Зато у шерстяного уродца есть помпон, который как нельзя кстати похож на микрофон. Поднимаю, словно бокал, мягкий шарик вверх — продолжаю:

— Многие дерзко возразят, мол, это не мифические разумные создания управляют душами. Некоторые также добавят — это сам человек угощался когда-то сладким вином, вот и помнит его название. Найдутся спорщики, которые укажут — если кто-нибудь один раз прошёлся по улице, то и через много лет он вспомнит маршрут. Но так ли это?

Мои манипуляции с «микрофоном» не нравятся гражданину в камуфляже, что сидит у окна. Возможно, он работает охранником в супермаркете, и бдительности ему не занимать. Поначалу мужичок растерялся, и даже открыл рот от удивления, но потом сурово сжал губы. Стало понятно: он не успокоится, пока не разберётся, почему помпон, наплевав на гравитацию, стоит вертикально — да ещё и вызывающим образом елозит, словно его крутит в руках кто-то невидимый. Кладу «микрофон» на место, прыгаю на широкое плечо мужика и ору что есть силы ему в ухо: «Это ветер, во всём виноват ветер». Одетый в камуфляж человек, какое-то время внимательно рассматривает помпон, потом успокаивается, закрывает глаза и снова принимается дремать.

Не имею понятия, как это действует, но если я кричу кому-нибудь в ухо с усилием, со старанием, то меня понимают. Не каждый раз, но иногда — понимают. Диалога при этом способе общения не возникает; не скажу также, что таким образом точно передаётся смысл — но какая-то информация всё же доходит до визави, и это радует. Однако моя речь ещё не закончена, продолжаю:

— Давайте предположим, что ответы вопрошающему нашептывают джинны. Это разумнее, чем утверждать, что десятки лет кто-то помнить имя случайного знакомого. И всё обстоит именно так: ведь природа не терпит сложности. Нет, конечно, миропорядок иногда допускает ненужную вычурность или витиеватости, но при первой же возможности факты, процессы, и даже морозный узор на окне — всегда выстраиваются по самой простой схеме. Правда, это неважно. Значение имеет только то, что незатейливая история с послушными суфлёрами вовсе не так прозрачна, как кажется.

Здесь я понизил голос до шёпота и сделал круглые страшные глаза. Хотя, чего ради мне пугать пассажиров, которые меня даже не видят? Чего ради вообще что-то делать, ведь так просто и приятно перестать думать и забыться? Но. Паясничать нужно затем, чтобы как раз вот и не уснуть, а то проснешься потом в какой-то помойке непонятно с кем. Нет уж, лучше буду полдня кататься на трамвае, потом загляну в библиотеку, чтобы в сотый раз перечитать любого из древних римлян, а потом — Ира, моя Ира. Продолжаю:

— Сюжет сложнее — сущности, живущие в душах, не исполнительные расторопные слуги, а многоопытные интриганы. Да, да. Эти создания не подсказывают ответ. Они — внимание! — нашептывают своему владельцу сам вопрос. А?! Как вам уловка?! И, конечно же, заботясь о репутации, эти пройдохи всегда выбирают тот вопрос, ответ на который знают.

Ах, видел бы меня сейчас Станиславский, он сразу завопил бы: «Верю, верю, только заткнись, придурок». Также я понравился какой-то высокой томной девице, которая начала, очень вовремя и кстати, мотать головой. Красотка кивает в такт музыки в наушниках, но представить, что она со мной во всём соглашается, совсем не сложно. Одобрение прелестницы вдохновляет меня продолжить:

— Простодушный же хозяин хитрющих джиннов с лёгкостью обманывается — ему невдомёк, что резервы его памяти давно исчерпаны. Он обычно даже не понимает, что уже многие годы его голова пуста. Ему не приходит на ум, выгнать услужливых джиннов из души за ненадобностью. А если и не выгнать, так хотя бы перестать относиться к советам старых слуг с уважением. Многие решат сейчас, что я привираю, и отчасти будут правы. Ещё несколько сотен лет назад, я бы и сам не поверил, что коварные джинны есть в природе. Возможно также, что кто-нибудь, при обсуждении моей теории людской памяти и мироздания, скажет — «бред», а через пару предложений — «шизофрения». На это я бы тоже не стал возражать. Всё так, так. Но меня беспокоит то, что я забыл — кто я. Хотя раньше помнил. Я слишком долго живу и стал забывать прошлое. Сначала воспоминания поблёкли, утратили четкость, а через некоторое время — исчезли совсем. Сегодня, даже если очень постараюсь, то не вспомню про себя ничего. Однако, всякий раз, когда я спрашиваю себя — кто я — моментально некто-то вежливо нашептывает ответ в моё ухо. Вот. Вот кто это делает? А вы говорите, нет услужливых джиннов.

Заканчиваю речь: раскланиваюсь, чувствую себя красавчиком, воображаю, что автобус мне рукоплещет. Вальяжно перепрыгиваю на плечо высокой поклонницы, чтобы увязаться провожать. Вдруг повезёт, и, например, длинноногой красотке перед работой положено переодеваться. Конечно же, я само благоразумие и ничего не сделаю без спросу, но ведь девица постоянно кивает и, возможно, она «разрешит» мне сопровождать её в раздевалке.

Но что-то давит в той области, где раньше было сердце. Я передумал волочиться за девицей: вздыхаю, вылетаю из автобуса. Не пойду в библиотеку, я соскучился по Ире, моей зайке, любимице, моей Ире.