Паруса Крузенштерна

В тихом городке, где ветер напоминал о бурных морских штормах, жил молодой человек по имени Герман, с детства обремененный размышлениями о стихиях, следя за облаками, он испытывал вдохновение. Ему нравилось наблюдать, как ветер хозяйничает на улицах города.

Девушки становились пленницами его шалостей: ветер с наслаждением подхватывал их наряды, заставляя придерживать свои юбки. Стаканчики и пакеты, по воле ветра, беспрепятственно пересекали проезжую часть, взмывая над машинами в восходящем потоке. Сидя на скамейке в центральном парке Луизенваль, маленький Герман тихо мастерил свои парусники, задумавшись, как бы подчинить себе ветер. В его глазах читалось не столько увлечение, сколько тоска и желание понять, как сделать так, чтобы природа слушалась его.

Когда игрушечные парусники Германа стремительно мчались в ручье, он внимательно наблюдал, как изменчивы потоки ветера. Некоторые поделки не выживали и дня, а иные выдерживали множество плаваний и занимали почетное место за стеклом серванта, украшенные знаками побед.

Мальчик гордился своими парусниками, размещая их в стеклянном шкафу среди книг про море и приключения, которые шептали о дальних странствиях и манили его к неизведанным путям. История паруса уходила вглубь, как река, скрывающаяся в кронах деревьев. Его мысли возвращались к элегантным парусникам, будто древние египтяне, ловившие ветер, как радуга ловит свет, использовали силу природы для открытия новых земель.

Сложности характера не позволили Герману  доучился в мореходном училище. И он увлекся кайтингом, хотя порой его звали подрабатывать матросом на промысловых судах. Когда ему предложили работу на легендарном учебном судне «Крузенштерн», он почувствовал, что сбывается не просто мечта мальчишки, а предвестие судьбы. Этот четырехмачтовый парусник, словно Хогвартс под парусами, был построен в 1925–1926 годах на немецкой верфи Текленборга. За свою длинную жизнь он прошел путь от «Padua» до великого русского «Крузенштерна», став юбилейной легендой мирового флота.

Барк был заложен в июне 1925 года, под номером S.408, на верфи в Гамбурге, где его оснастка была установлена. Вскоре, в июне следующего года, он был освящён и спущен на воду. В конце августа того же года, под командованием капитана Карла Шуберга, он отправился в своё первое плавание. Время шло, и этот корабль, словно живое существо, начинал свою долгую и трудную жизнь на морях.

В воображении Германа вставали образы: парус раздувается на ветру, поднимается, как души бравых моряков, и несет их на своих могучих мачтах к неведомым берегам. Будто сам ветер был свидетелем их приключений.

«Padua» — судно, что принадлежала к серии парусных кораблей, известных под именем «Летучий П-Лайнер». Эти корабли, словно живые существа, были построены в гамбургской верфи «Ф. Лайеш», и каждый из них имел свою историю, свой характер. Корпус его был стальной, клепаный, словно кожа, защищающая сердце корабля. Архитектура — трехостровная, двухпалубная, как у старого корабля, что прошёл много морей и пережил немало штормов.

В средней надстройке располагались помещения для экипажа, кают-компания и камбуз — место, где готовили пищу для тех, кто бороздил моря. В кормовой части — кубрики для кадетов, а в носовой — кладовые и технические помещения. Мачты — стальные, высокие, до 56 метров над водой, словно длинные пальцы, тянущиеся к небу. Парусное вооружение было упрощённым, не столь изящным, как у других, но всё же достойным.

«Padua» вошла в историю тем, что стала последним крупным парусником, построенным без вспомогательного двигателя. Время шло, и корабль этот стал символом эпохи, когда парус и ветер ещё могли вести корабль по морям.

В 1946 году, словно возвращаясь к истокам, «Padua» была передана Германии в качестве репарации и получила новое имя — в честь русского мореплавателя, адмирала Ивана Фёдоровича Крузенштерна. Так корабль, переживший века и штормы, стал частью новой истории, напоминая о тех, кто когда-то боролся с ветром и волнами и со временем его жизнь обрела новую цель. Подобно мифическому Фениксу, восстав из пепла войн он стал учебным судном, открывающим двери новых горизонтов.

Задумавшись о прошлом «Крузенштерна», Герман ощутил, что он сам, словно этот корабль, на распутье. Его внутренняя буря утихла, ощутив готовность взяться за паруса своей жизни. Приблизившись к мечте, он потерялся в размышлениях и почувствовал, как встречный ветер нежно касается его лица.

Веря в себя и в удивительные силы природы, он принял решение стать частью этой юбилейной экспедиции, продолжая путь за порывами ветра. В его сердце таилось чувство сродства с этим старым парусником, и на миг все вокруг замерло.

Первая неделя на паруснике «Крузенштерн» подошла к завершению, и Герман, оторванный от привычного быта, был полон впечатлений. Он вновь и вновь прокручивал в уме термины, связанные с парусами, и команды, доносящиеся с палубы. В команде учебно-парусного судна «Крузенштерн» было семьдесят человек — те, кто назывались экипажем, и сто сорок — курсантов. Все они, словно части одного организма, готовились к морским испытаниям, каждый со своей судьбой, со своими мыслями и мечтами, создаваля атмосферу постоянного волнения, а боцман, словно небесный мессия шторма, изрекал свои негодования так искусно, что порой казалось, будто сам ветер меняет направление в соответствие с его настроением.

Крича на матросов, он заставлял их учиться, чему именно — оставалось загадкой для Германа. Непонимание сменялось смятением, и казалось, что от одной лишь ругани боцмана мгновенно менялось направление ветра. Быстро укатывать паруса становилось привычным делом, и Герман, осознавая, что этот процесс — часть учебной жизни, смирился с требованиями в работе матроса. Это было необходимо для формирования командного духа, и он понимал, что за строгим обращением скрывается глубокая забота о каждом курсанте.

Следуя четко установленным правилам, они ставили паруса на «Крузенштерне». Верхний край каждого прямого паруса, шкаторина, крепился к рею — горизонтальной балке на мачте. Каждый рей имел свое собственное название в честь паруса — фока-рей, грота-рей, марса-рей — словно паруса были не просто ветряными полотнами, а живыми существами, обладающими своей историей и характером.

Чтобы поставить верхние марсели, брамсели и бом-брамсели, рей поднимали вдоль мачты с помощью фалов. Эти тросы, подобные креплением марионетки, проходили через блоки, обеспечивая поддержку на палубе. Тяжелые рей поднимались с трудом с помощью лебедок, работали без перчаток набивая мозоли в этом уже таилась особая философия опыта безопасности, полная труда и взаимопомощи.

Однообразные объявлений по радио напоминали день сурка. «Сегодня 18 марта пройдено 5 морских миль под килем 7000 погода пасмурно шесть балов шторм. Курсантский составу собраться на построение, форма одежды рабочее платье.» первые две недели многие узнали яшку впервые, зеленые лица не выспавшихся курсантов вновь наполняли шкафут. 

Работы с парусами требовали не только физического усилия, но и единства команды. Реи поворачивались с величественной грацией на пятьдесят градусов — это был процесс брасопки, когда площадь парусов лучше ловила порывы ветра. Управление этим поворотом осуществлялось с помощью брасов — коротких тросов, спускающихся с палубы. Нижние углы парусов прикреплялись к нижним реям с помощью шкотов, надежно удерживающих паруса и позволяющих им развеваться лишь тогда, когда ветер врывался в них с полным напором.

Косые паруса, о которых матросы говорили с уважением, поднимались одним тросом — фалом, а спускались с помощью другого — нирала. После завершения всех манипуляций паруса аккуратно закреплялись на леерах палубы сезневками. Работа велась с такой слаженностью, что каждый курсант мог быть уверен: за каждым движением стоит кропотливый труд и доверие товарищей.

Укатка парусов происходила в обратном порядке — сначала развязывали сезневки, затем спускали рей и за ними следовали полотнища. Эта процедура, облеченная в ритуал, вновь подчеркивала единство и командный дух, превращая хаос шторма в гармоничную работу команды.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Герман отправился в свое морское путешествие. Основным его собеседником  главный боцманом, который с ярким выражением на лице делился историями о потерянном якоре и о случае как барк "Крузенштерн" в порту Рейкьявика задел бушпритом два стоявших у причала корабля береговой охраны Исландии. Однако, несмотря на эти будничные разговоры, более значимые истории были впереди.

В свете яркого солнца, мягко катящего свои лучи над гладью океана, молодой человек из Калининграда, ныне путешествующий по Маврикию, не мог не чувствовать, как его сердце замирает от восхищения. Ветер шептали ему на ухо, обещая свободу, и, поддаваясь его зову, он встал на кайтсерф.

Мыслительный поток захлестнул его, как волны, когда он, выбравшись на просторы Индийского океана, вновь исполнил то удивительное ощущение, что оставил след в его душе. На горизонте величественно вырисовывался силуэт уже родного парусника «Крузенштерн», на котором он прошел уже более девяти морских миль, отражая неподдельную красоту морской стихии. Этот корабль, ставший символом приключений и далеких странствий, теперь служил фоном для его трюков на кайте, забирая с собой страхи неуверенности, словно прощаясь с каждым мгновением, проведенным на родной земле — в Калининграде, где ветер вдохновляет кайтсерферов, стремящихся повысить свои навыки. «Какие разные они, эти воды!» — думал он, вспоминая свои первые попытки серфинга на Камчатке, когда, опасливо вскарабкиваясь на доску, искал свою волну, поддаваясь переживаниям каждой неудачной попытки.

Вспоминая о тренировках на холодной береговой линии, можно было бы сказать, что первый опыт с самодельной доской под гудящий ветер невозможен без гидрокостюма. Однако здесь, в Индийском океане, можно кататься хоть голым.

Теперь, паря в воздухе и скользя по воде, он осознавал: это был новый уровень, новый этап его мастерства. Тепло острова окутывало его, как нежный сон, и ничто не могло пробудить его от этого ощущения. Когда ему показали кадры с дрона, впечатления снова хлынули, как океанская волна: он увидел себя, маленького на фоне легенды, бесстрашного к стихии, играющего с ветром и запруживая его потоки в свой небольшой парус под мачтами огромного «Крузенштерна». Его радость и восторг перекликались с удивлением тех, кто наблюдал за парусом его кайта со стороны.

Полотно небес расцветало огненными красками заката, и он, словно художник в своей мастерской, обогащал палитру впечатлений. В этот момент Герман понял, что ветер всегда будет спутником его путешествий, а каждая волна — новым вызовом к неизведанным горизонтам.

На борту «Крузенштерна», среди привычного гомона матросов и курсантов, он осознавал, что его окружает не только морская братия, но и группа кинематографистов, готовивших материал для юбилейного фильма о паруснике. Эти ребята с кинокамерами пытались запечатлеть документальные моменты, и в этом стремлении Герман находил свою рефлексию личного восприятия жизни.

Кинематографисты, неспешно перемещаясь по палубе, шептались о том, как важно улавливать каждый нюанс, каждую деталь повседневной рутины моряков. Они ярко воспринимали работу команды, словно каждый взгляд и каждое движение — отдельный штрих к портрету морской жизни. Герман молчаливо наблюдал за ними.

Тем не менее, несмотря на искренность кинематографистов, их больше всего интересовала сама стихия, но снимать в шторм было непривычно. В этом зловещем мгновении скрывалась непредсказуемость, далеко не всегда поддающаяся воле режиссера.

Забавное зрелище открылось перед Германом, когда режиссер и сценарист, покачиваясь от волнения, взобрались на мачту, поразив всех своим гротескным видом в модельных туфлях на каблуках. Похоже, у них не было другой обуви. Они, словно театральные персонажи, искали чего-то в вышине, пытаясь поймать лучи солнца, пробивавшиеся сквозь паруса, и запечатлеть яркие, мимолетные моменты с высоты. Обсуждая ракурсы и перспективы, они разглагольствовали о величии волн и могуществе ветра, изредка поскальзываясь в своей модельной обуви по палубе, словно играющие дети.

Тем не менее, специфика работы на корабле не оставляла им времени на пустяки. Согласно инструкциям по технике безопасности, разговоры о свадебных туфлях не имели места. Вскоре, осознав оригинальность своего образа и юмор моряков, творцы все же сумели заменить обувь на более подходящие берцы, которые идеально сочетались с работой на палубе.

С легким ироничным настроением Герман наблюдал за происходящим: старание этих людей вызывало у него уважение, ведь они желали своими руками создать что-то великое и отразить всю красоту и сложность морской жизни. Ожидание идеального шторма и постановка волн «под камеру» были сложной задачей. Порой ему казалось, что, столкнувшись с яростью волн, эти существа из мира кино, скорее всего, сбились бы с ног, как кадры, оставшиеся в черно-белых хрониках морского братства. Тем не менее, он не переставал удивляться. Эти энергичные юноши и девушки, полные энтузиазма, казались совершенно непохожими на обычных людей, охваченных страхом перед силами природы.

Судя по всему, они не знали, что такое робость. Уверенно поднимаясь, парни взбирались на реи и фиксировали свои панорамные камеры в самых исключительных ракурсах. Их улыбки и задорные реплики, как легкие облака, кружили в воздухе, и Герман с легким восторгом наблюдал за их ловкостью, испытывая при этом чувство любопытной зависти. Как же беззаботно и свободно они двигались!