Выстрадать рассвет

Била мелкая дрожь. Схватился за осклизлые прутья клетки и встал на цыпочки, пытаясь хоть что-то разглядеть. За штанину уцепился какой-то бродяга:

— Шшшто, господин, и тебя тоже, да? — осклабился одним зубом в наглой ухмылке.

— Пшел вон, кусок дерьма! — пнул ногой прямо в нахальную морду. — Мои брюки стоят сто пятьдесят хроноров. Больше, чем целая орава таких, как ты!

Тот отлетел к противоположной стенке. Сбил по пути еще двоих. Вся троица заскулила, закопошилась, поднимаясь на ноги. Никто более не посмел потревожить меня. Немытая чернь. Глянул презрительно, выпятив губу. Сплюнул, повернулся. Не хотелось пропустить ни мгновения из происходящего там, на площади. Пытался мысленно управлять воинами. Из-за их широких спин мало что можно разглядеть. Но слух-то пока еще никто не отменял.

— Покажите, какой рукой вор взял хлеб, — Правитель восседал на возвышенном месте и, казалось, скучал, а его упругий голос мерно разливался вокруг. 

В сумерках Белая площадь, место судилища, отражала зловещий желто-красный свет факелов. Дворцовая стража — исполины, закованные в броню, бликующую красненьким, застыли, как древние изваяния. В центре действа на небольшом деревянном помосте палач поднял правую руку грязного вонючего бедолаги в бесформенных драных лохмотьях, бешено вращающего глазами.

Правитель кивнул, исполнитель приговора аккуратно и как-то даже боязливо, будто младенца, извлек из складок сумрачного одеяния короткий меч, вывернул руку осужденного под неестественным углом, коротко замахнулся. После чего одним резким движением опустил клинок.

Жуткий вой огласил округу, толпа заволновалась, задние ряды наступали на пятки стоящим впереди, чтоб не пропустить ни мгновения позорища. Палач поднял отсеченную окровавленную кисть и повернулся к Правителю. Тот кивнул. Истязатель обернулся к толпе, потряс трофеем.

— Свершилось, — молодой безусый глашатай, совсем мальчик, озвучил факт экзекуции, народ зашумел, задвигался, загудел, словно рассерженное море перед тем, как поглотить несчастное судно. Будто голодное косматое чудище разочарованно выдохнуло, явно не насытившись болью и эмоциями, рожденными ей.

Слуга бога справедливости аккуратно вытер меч, прислонил руку ко лбу, поклонился Правителю, после чего столкнул ногой скулящего беднягу с помоста. Тот свалился на землю, извиваясь всем телом. Короткий четкий приказ. Стража, громыхнув металлом, одним движением вспучила строй, открывая в бронированном монолите узкий проход. Пропустила лекаря. Он шагнул к истекающему кровью, склонился, чтоб оказать помощь страждущему. Правитель  выказывал человечность.

— Следующий!

Попытка сглотнуть, в горле пересохло, тут же охватила волна первобытного страха, ведь я не то, чтобы хлеб украл...

Толпа одобрительно заревела. Ненавидел ее. Не каждого человека в отдельности, а именно как единое свирепое и ненасытное целое.

Поглядел вверх. Красная луна выглянула из-за плотных штор облаков, окантовывая кружевную черно-серую бахрому кроваво-малиновым. Неужели сегодня эти темные шторы закроются за мной навсегда? Поежился и занервничал. Впервые за долгое время.

На башне городской ратуши гигантские часы пробили полночь, резкий звук взорвался в мозгу нестерпимой болью, Правитель медленно встал и неспешно удалился, пройдя за спинами воинов, вперед выступил глашатай, все глаза на площади устремились на него:

— По неизреченной милости Нермесхона Девятнадцатого в день его рождения все осужденные получают помилование и восстанавливаются в правах.

Не поверил своим ушам, что-то необычное и освежающе-волнительное завертелось в мыслях, унося в неведомые дали, живо вспомнились округлые упругие нежные прелести Миры, наложницы Правителя.

— Рассмотрение всех дел переносится на завтра!

***

Это была самая долгая ночь в жизни! Образы прошлого приходили и терзали во сне. В правах-то восстановили по приказу милосерднейшего из милосерднейших. Но не отпустили. Меня казнят завтра перед полночью. Что за дурацкий закон — лишать жизни поздним вечером! Хотя, днем или на рассвете... Да. Все равно не легче. Но там хоть солнце увидишь. А так... Я поднялся на ноги и пребольно стукнулся головой о низкий сводчатый потолок камеры. Чертыхнулся.

В противоположном углу дремал какой-то бродяга, закутанный в вонючие лохмотья. А я и не заметил! Подошел и пнул его носком ботинка. Из бесформенной кучи тряпья блеснули два глаза.

— Кто таков? Чего натворил?

Бродяга молча отвернулся в угол, вновь закутываясь в тряпьё.

Очевидно, я позеленел от злости. Схватил оборванца и встряхнул хорошенько, будто старое пыльное одеяло. В нос ударило нестерпимое зловоние. Выпустил его из рук. Тот медленно сполз по стене. Затем так же медленно поднялся, поправляя драную одежду.

— Кто такой?

— Я? — бродяга истерически захохотал, нацелив на меня дрожащий палец. — Я — это ты! Мы с тобой в одной беде сидим.

Взял его за грудки, намереваясь размазать по стене.

— Ну, давай, гордый джентльхомо. Или лорд. А может, граф? Давай, ты окажешь старому Скриллу неоценимую услугу. Засиделся уж на этом свете. Пора на тот. Заждались и земные, и небесные, и преисподние!

Разжал пальцы, готовый рвать зубами и ногтями, а также жевать сырую жесткую плоть.

— О-о, как мы хмуримся! — хохотнул мой сосед, запустив пятерню в калтун на голове, — вши. Вот выйду на свободу, разбогатею и всех сволочей кусучих выведу!

Я брезгливо отряхнул руки. Рукава некогда белоснежной сорочки стали серыми. Чувство собственного немытого тела приносило жуткий дискомфорт.

Старик без стеснения поднял на меня глаза, внимательно осмотрел с макушки до пят:

— Знаю тебя, барон Корн.

— Меня многие знают. Ты кто таков?

— Мое имя Скрилл. Я ж сказал.

— Слышал, продолжай.

— По будням вы всегда сможете встретить меня на Хитром рынке ... Могли, — старик опустил голову.

— Что-то припоминаю, — наморщил лоб, — не тот ли скоморох с шарманкой и обезьянкой?

Бродяга расхохотался.

Я помрачнел. Знал этого типа, что вечно на рынке ошивался. Детишки тянулись к заморской зверушке, а он, старый Скрилл, за монетку и не прочь, чтоб дети обезьянку погладили.

— Ты вор и плут, — сжал кулаки и двинулся на старика, — зверушку свою надрессировал. Детишки-то игрались, она на взрослых прыгала, бегала по плечам да и ценности из карманов выуживала. Если повезет, то и кошелек...

Скрилл махнул рукой. Я осекся.

— Полноте, барон. Сам-то, поди, не просто так в немилость впал? Поговаривают, что ты, Корн, на святая святых позарился. В курятник к самому петушку-Правителю залез. Вот, молодец! Не одному ж Нермику таких курочек топтать, — старик глухо рассмеялся, закашлялся.

Я вздрогнул. Оскорбление Правителя! Кто-то донес, будто видел меня с одной из дворцовых наложниц в беседке Дальнего сада, а за такое деяние, даже за подозрение, Закон гласил однозначно и неумолимо — смерть. Ведь никто не видел. Не должен был ни видеть, ни слышать. Хотя ... Я сузил глаза. Кажется, дошло.

Этот Ягро, ее брат.Точно! Это он видел, как я обнимал Миру, когда приходил во дворец, чтоб выкупить сестру. Его немного знал. Мира рассказала. Правитель заломил такую цену, что тот уполз, поджав хвост. Заверил тогда, что помогу. Для меня озвученная сумма — не то, чтобы пустяк. Но... За что? Подлец. Переживает за честь сестры. Этой дешевки и шлюхи! Внезапно охватил гнев. Меня, великосветского вельможу, казнят ни за что! Да, было пару раз. Может, больше. Но это ничего не меняет. Она как была шлюхой, так и осталась. А отчего должен пострадать я? Вот вопрос вопросов! Необходимо было выбраться. Выход должен найтись. Иначе. Сглотнуть не удалось. Во рту пересохло окончательно. Я закашлялся, ноги подкосились.

Старик хлестнул по щеке и протянул кружку с дурнопахнущей жижей:

— Попей, Корн. Скоро уж рассвет, а там день. Глядишь, и до вечера недалеко.

Я немного ошалел от такого обращения черни. Не стоило привыкать. Глотнул, не нюхая. Выпитое чуть не вырвалось наружу. Еле сдержал.

— Нос зажми, барон. Дело говорю.

Пока пил, в черепушке сгустилась идея.

Скрилл отошел в дальний угол, где стояло омерзительнейшее ведро. Спустил штаны, справил малую нужду.

— Слышь, как тебя?

Он оглянулся.

— Скрилл. Память у тебя, барон, короткая...

Старик вернулся, поправляя штаны.

— Чего тебе?

— Выбираться надо.

— А зачем? Мне и здесь хорошо.

— Дурень ты!

— Не, я серьёзно.

— Тебя ж казнят.

— И что? Мне и так мало осталось. Уж и пожил...

Поскреб небритую челюсть. Она зудела невероятно, а чувство неумытого лица буквально выводило из себя. А тут еще этот. Уперся. Думай! Думай!

— Скрилл!

— Ну?

— У тебя есть мечта?

Старик странно поглядел,  прошелся по камере.

— Чего молчишь?

— Давно, очень давно, у меня была девушка. Думал, что люблю. Дарил цветы. Хотел жениться. А потом ... — Скрилл замолчал.

— Что? — когда-нибудь сорвусь и придушу старика, честное слово, — что потом?

— А неважно! Ее больше нет. Да и меня тоже!

— Ошибаешься. Ты-то еще есть. Ты всех в городе знаешь. Поможешь мне?

— Как, барон? Не трепыхайся. Правитель милостив. Тебя совсем не больно казнят. Ррраз — и голова в мешке отдельно от туловища.

Содрогнулся. Отвернулся, чтоб бродяга не смог увидеть страха на моем лице.

— Хочу, чтоб не только сегодняшний, но и завтрашний рассвет наступил. Для тебя и для меня, — подошел вплотную и взял ладони старика в свои, глядя прямо в потускневшие глаза с тугими набухшими мешками. К горлу подкатила тошнота. Усилием воли поборол эту слабость, — разве ты не хочешь завтра увидеть солнце?

Скрилл отрицательно помотал головой.

— Приносили завтрак. Надо было договориться со стражником, чтоб выпустил тебя. — Скрилл хрипло засмеялся. 

— А впрочем, — старик улыбнулся, — если ты выполнишь мое условие, то помогу тебе.

— Какое! — выпалил слишком поспешно. Старик держал меня на крючке и потешался.

— Если дело не выгорит, ты не будешь противиться воле судьбы.

Я кивнул.

— Подождем, скоро должны принести обед...

***

Вздрогнул. В тонком сне привиделось, будто палач отрубил мне руку. Шея затекла. Кисть ничего не чувствовала. Вскочил, потирая ладони. Пальцы кололо иголками. Кровь возвращала чувствительность болью. Лязг окошечка для выдачи пищи вывел из оцепенения. Обед! Скрилл у двери шептался со стражником. Сколько ни напрягал слух, слов не разобрал.

— Нет! — прозвучало громко и четко.

"Кормушка" захлопнулась.

— Погоди, — Скрилл забарабанил руками в толстый металл двери.

— Чего тебе еще?

— Ты не выдал первое.

— Что?

Окошечко вновь открылось, Скрилл активно жестикулировал руками. Так продолжалось несколько минут. Снова лязг, поворот ключа в замке. Сердце екнуло, убежало к горлу и затрепыхалось, как раненый голубь.

— Ну, что?

Старик повернулся. Мрачное лицо бродяги повергло в неописуемый ужас! Волосы на голове зашевелились. Скрилл пристально поглядел на меня. Пробрало до костей! Колени задрожали. Присел на корточки.

— Не дрейфь, барон.

— Что?

— Не дрейфь, говорю. Кажись, у нас есть шанс.

— Что? — односложные восклицания — всё, что вертелось в голове. — Что ты ему сказал?

Старик пожал плечами, подошел вплотную, шепнул на ухо:

— Ничего такого... Сумму в сто пятьдесят тысяч хроноров, какую барон выложит за нашу свободу.

— Сколько!

Старик зацокал языком, приложил палец к губам:

— Он сказал нет.

В груди похолодело. Не видать рассвета, что ль?

— Я же сказал пятьсот...

— Пятьсот!

— Да, пятьсот тысяч хроноров. Располагаешь такой суммой, барон?

Разумеется, я располагал такой суммой. Только собрать в короткий срок представлялось нелегкой задачей. Кивнул.

— Вы подаете знак доверенному человеку. Через Петра. Он платит. А тот ведет вас не на площадь, а на свободу.

Почесал затылок. Мысли завертелись вихрем. Какой знак?

— Никаких писем и записок Петр не возьмет. — Скрилл пошарил по моему шикарному велюровому жилету со вставками из парчи с золотыми нитями. Нащупал нижнюю пуговицу, резким движением оторвал. На ней мерцал фамильный герб.

— Твой знак, барон. Кому его передать? Полмиллиона должны собрать быстро!

Кому я доверял? Жалина! Невеста! До ареста убедил ее, что история с Мирой — клевета и происки врагов. Ее отец нормально ко мне относился. Он должен помочь!

Назвал адрес и имя, кому отдать пуговицу.

До обеда, мутной жижи с одиноким капустным листом, не дотронулся. Страх, нетерпение и надежда породили спазм желудка, напрочь отбивший малейшее чувство голода.

***

Сердце отбивало время, жестокое и неумолимое. Наш страж принес ужин. Забрал пуговицу. Осталось ждать и надеяться. Надеяться и ждать.

***

Наконец, прорву времени спустя, по коридору снаружи послышались шаги.

Рой мыслей снова всколыхнулся и носился в голове, произведя в уме настоящий бурелом. Руки задрожали. Ключ в замке провернулся. Дверь со скрипом отворилась. В руках стражника тускло мерцал фонарь. Он был один.

— Идите за мной. Только быстро и тихо. У нас несколько минут.

Я чуть не рассмеялся в голос. Сдержался. Сработало! Выкуси, злобный Нермик. В один прыжок оказался возле стражника. Тот обнажил короткий клинок:

— Спокойно, барон. Следуйте за мной.

Вышли из каземата. Коридор освещали редкие лампы на ржавых крюках, закутанные в паутину, и фонарь Петра. Сзади чувствовал хриплое дыхание старика. Попетляв по коридорам, вышли на открытую террасу. Лестница. Плеск воды. Поющая Бухта! Вот так сюрприз! На воде у причала покачивалась лодка. Фонарь на носу потушен. Различил две темные фигуры. Невеста и ее отец. Или слуга. Моя душа пела от восторга. Какие в гробу пятьсот тысяч? Жизнь прекрасна! Уедем далеко-далеко. Нарожаем детей. Живо представил шикарную виллу на берегу залива. Прелестно!

Обе фигуры, закутанные в плащи, сошли на берег, поджидая нас.

Одна тоненькая и хрупкая. 

— Жалина! 

Повернулась, наклонилась, шаря на дне лодки. Плеск волн разливался прекрасной серенадой. Она повернулась, накидывая на плечи теплую шаль. Откинула капюшон. Светлые волосы рассыпались по плечам. Этот взгляд не забыть за всю жизнь. Мира!

— За честь сестры, чудовище! — злобно прошипел  голос сзади. — Не мог отдать эту привилегию Правителю. Умолил его. А он не отказал.

Огнем обожгло ребра справа. Дыхание сперло. В глазах помутилось. Медленно оглянулся и встретился с колючим взглядом. Ягро! Брат Миры. Попытался схватить его за горло. Он вытащил клинок из моей печени. Удар в живот согнул пополам. Я охнул и упал на землю.

— Перед тем, как умрешь, знай, тварь, что Скрилл и Петр — наши люди. А денежки твои подарили свободу той, которую ты обманывал ... Гори в аду! Большего от тебя никто не потребует.

Теряя сознание, я прошептал лишь одно слово:

— Рассвет...